Дверь в спальню открылась, и муж Петя, всей своей большой фигурой выражая недоумение и растерянность, протопал в ботинках по паласу к постели. Конечно, ковер же не он пылесосит, почему бы и не натоптать?

– Привет. Аська говорит – ты ногу повредила? Как тебя угораздило?

– Никак, – созналась Лидия. – Я вообще не уверена, что я ее повредила. Просто болит и болит, с ночи еще. Таблетки не помогают. Я думала, пройдет, а не проходит. И спать не могу.

– Покажи, где болит, – безоговорочно велел супруг.

Лидия покорно высунула ногу из-под одеяла:

– Прямо под косточкой, снаружи, там, где мякоть…

Деловито, будто играя на сцене хирурга, Петя помял и потискал больное место:

– Так болит? А так? – и постановил: – Ерунда.

– Ерунда или нет – а болит! Прямо, как зуб дергает! – пожаловалась Лидия.

– Ерунда, – повторил Петя. – Пройдет. Ты так и намерена валяться?

– Да не из-за этого я валяюсь! – попыталась втемяшить Лидия. – А потому, что я и так мало сплю, а сегодня часа три только спала! У меня аж голова кружится!

– Ладно, тогда спи, – разрешил он и сменил тему: – А Стас где? Опять шляется? Дождемся когда-нибудь…

– Он опять к Людке своей помчался! – доложила из-за двери старшая сестра. – Она только позвонила, и он сразу, как собачка, за дверь…

– Та-ак, – протянул муж. – Теперь раньше часа не заявится, – и оборотился к жене: – Воспитала сыночка, нечего сказать!

– Оставьте вы все меня в покое! – со слезами выкрикнула Лидия, отворачиваясь к стене.

Она долго слушала, как на кухне перебранивались муж с дочкой, потом раздался громкий треск и звон: разбили тарелку или даже что-то покрупнее. Лидия впервые застонала: дочка – неумеха, что с нее взять! Но Петя-то – взрослый мужик, месяц, как сорок пять исполнилось! А при полном холодильнике, кастрюле с борщом на плите и котлетах в духовке – голодом помрет, если не подать на стол! У него тоже мама домохозяйка и обо всем заботилась. Поэтому взгляды на семейную жизнь у Лидии с мужем изначально совпали: муж – глава семьи и добытчик; жена – на хозяйстве, и оно должно быть образцовым. Но ведь она-то не домохозяйка! Она работает! И семью кормит тоже, можно сказать, она. Потому что о деньгах, доставляемых мужем, и говорить смешно: слезы, вот как это называется! Преподает в техническом вузе дисциплину с непроизносимым названием, защитил кандидатскую, теперь девятый год вымучивает докторскую. Нет, Лидия далека от тех кумушек, которые сказали бы: «идиотская дисциплина», «никому не нужная докторская». Она знает, что все это очень нужно и важно и для общества, и для страны, но вот только пока общество и страна осознают, что им это нужно, ее муж успеет выйти на пенсию. Или даже умереть. А пока – жить приходится. Вчетвером. И этих четверых содержит почти полностью Лидия. Вся зарплата уходит целиком на семью, на свои нужды она тратит самый минимум, чтоб уж совсем бомжихой не выглядеть… Да она не против – долг он и есть долг. Мужа сама выбирала, детей рожать тоже никто не заставлял. Но ведь и предел должен быть какой-то! Почему, придя с работы, муж ложится отдыхать, чувствуя за собой это неотъемлемое право, а она вьется, как птица над гнездом – присесть некогда! А стоит на один день выйти из строя, как кругом – полная беспомощность, даже тарелки бьются… Потом они их горой в раковину свалят – дожидаться маминого выздоровления… Кроме того, у мужа есть женщина. Или женщины, кто знает. Потому что если здоровый сорокапятилетний мужчина снисходит до жены не чаще раза в три месяца, то это может означать только одно: он все, что ему нужно, получает на стороне…

– Терпи и делай вид, что ничего не замечаешь, – наставляла мама. – Потому что если только заговоришь об этом – в два счета семьи как не бывало. Храни семью, храни… Увлечения его пройдут, а семья останется.

И вот уже двадцать лет, как Лидия хранит. И, кажется, удается на славу: никаких скандалов, все тихо, прилично, все ночуют дома, дети при деле. Детей она никогда не запускала, думала не только о том, чтобы были сыты-одеты-обуты, обо всем позаботилась: чтоб и музыкальная школа, и репетитор по английскому, и теннис, а для Стасика – карате, хоть за себя постоять сможет… А толку чуть, прости, Господи…

Лидия в десятый раз перевернулась в постели, укладывая дергающую болью ногу. Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз… Она только начинала проваливаться в сон, как с последнего рубежа яви ее выдергивал этот назойливый, как будильник, счет…

Когда Асеньке было пять лет, она однажды потерялась. Ее выпускали с подружкой Аленкой во дворик, на скамеечку под окнами – играть в куклы. Очень было удобно: мамы, каждая в своей квартире, заняты делом, а дочки под контролем. Только однажды Лидия выглянула – а зеленая скамеечка пуста… И сразу раздался звонок: прибежала Аленкина мама Юля, самая близкая подруга Лидии. Муж ее был моряком, чуть не по году пропадал за экватором, поэтому Юля билась в одиночку.

– Девчонки, где девчонки?! – с порога закричала она.

А у Лидии уже был Стасик, на годик младше, и он как раз болел свинкой – тяжело болел, не отойти! Но она отошла, воспользовавшись тем, что он уснул, и вдвоем женщины долго безрезультатно бегали по всем окрестным дворикам. Через час заявили в милицию. Примчавшийся с работы Петя рухнул в кресло и обхватил голову руками.

– Мы ее больше не увидим, – бормотал он, раскачиваясь. – Когда так пропадают дети, то это – навсегда…

Все время он так и просидел в кресле – серый, как камень, и такой же неподвижный. А она металась, каждые полчаса звонила в отделение, еще раз обежала с Юлей прежние дворы и закоулки… В девять часов зимнего вечера Юлю увезла с сердечным приступом «скорая», и через две минуты после этого в дверь позвонили. На площадке стояла абсолютно незнакомая девушка, держа за руки обеих присмиревших девчонок – Асю и Аленку…

Оказалось, Ася подбила подружку самостоятельно ехать в Петергоф «на фонтаны». Они всей семьей ездили туда летом, и впечатления оказались для Аси неизгладимыми. Может, она считала, что в Петергофе вечное лето, кто знает… Ася помнила, что нужно сесть в электричку на Балтийском вокзале – через улицу – и ехать до конечной станции. У них тогда, летом, так получилось, что электричка шла только до Петергофа, и Ася это запомнила. И вот, зимой дети сели в поезд. Только конечной станцией у него оказался Сосновый бор, куда они приехали через два с лишним часа. И, пока питерская милиция искала их трупики по подвалам и чердакам, они тоже терпеливо искали свое лето: золотые статуи и невиданные фонтаны. Потом, сделав основательный круг, они случайно вновь оказались на вокзале, где сели и заплакали. Там и нашла их та девушка – ополоумев от счастья и засуетившись, Лидия не догадалась спросить ее имя, как, впрочем, не позаботилась пригласить гостью в дом и хотя бы напоить чаем. Девушка заподозрила неладное, увидев двух одиноких малышек, и расспросила их. Глотая слезы, дети все честно выложили. Более того, Ася даже знала свой домашний адрес: еще давно Лидия заставила дочь на всякий случай заучить его, как считалку, наизусть. И девушка решила не связываться с милицией, чтоб детей там не потеряли окончательно. Она просто дождалась очередной электрички – а ходили они очень редко – и доставила детей по указанному адресу… В тот день у Лидии появились первые седые пряди. И ради чего? А ради того, чтобы эта самая найденная Ася спустя тринадцать лет снисходительно втолковывала матери:

– Что ты понимаешь? Какие там еще интеллектуальные запросы? Не хочу больше жить в дерьме. Не-же-ла-ю, понятно? Хочу – как человек, как женщина! Чтоб и шубы, и бриллианты, и Карибское море – да не в восемьдесят лет, когда пора уж гроб присматривать, а не шмотки! А сейчас – с самого начала и навсегда! Он отморозок, говоришь? Нет, мамуля, отморозки это те, которые до пятидесяти лет вкусней карамельки ничего не пробовали и пробовать не хотят из принципа…

«Может, лучше было бы, если б она тогда совсем потерялась?» – вдруг пришла Лидии страшная мысль. «Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз…» – отозвалась нога.

Говорят, женщина не может без любви. Чепуха. Вот она, Лидия, живет же – и ничего.

– Нашла, о чем думать! – упрекала мама. – Такие муки для тех, кому заняться нечем, кто дурью мается. А у тебя муж, дом, дети – знай, поворачивайся! Станешь трудиться по-настоящему, так и страдать некогда будет!

Это оказалось правдой: Лидия вовсю поворачивалась, и времени не оставалось не только страдать, но и задуматься! А если задуматься, то у нее не хуже других: вон, хоть ту же Юльку взять! У нее муж как из плаванья вернется – и сразу ну с женой скандалить! Ревнует, видите ли. Так орут, что через два этажа слышно. И это называется – любовь? Нет уж, пусть лучше, как у нее, Лидии: тихо, спокойно, никто на нервы не действует… Правда, есть на работе Игорь Игнатьевич, но…

– И думать забудь! – категорически приказала мать. – Муж на сторону ходит – это еще ничего. Натура у них такая кобелин… тьфу ты, полигамная… А вот если жена – то все. Прощай, семья…

Конечно, прощай, согласилась про себя Лидия. А как же без семьи? Поэтому в тот далекий теперь зимний вечер, когда вдвоем с Игорем во время аврала им пришлось засидеться в офисе за компьютером допоздна, и он сказал, что давно любит ее, что всю жизнь ждал именно такую женщину, – она мягко, но решительно дала понять, что с ней такое не проходит: у нее семья, и это все… А ведь как нравился ей Игорь! Да что греха таить – и по сей день нравится. Но она устояла и еще устоит, сколько потребуется, потому что семья – главное. Самое главное, что бы ни случилось. И лучше не думать том, каким взглядом провожает ее каждый день Игорь, в то время как муж смотрит в телевизор или газету с гораздо большим интересом. А она для него вроде стенки. Хоть и банально, но лучше не скажешь. И зовет он Лидию не иначе, как «Мышь». Девичья фамилия у нее была Мышина. Сначала Петя называл ее «Мышонок» или «моя Мышка». Все правильно – она была молоденькая и хрупкая – его Мышка. А теперь повзрослела, заматерела и постепенно превратилась в Мышь. И уже не его – зачем ему мышь? – а так, вообще, ничья мышь. А Игорь называл Лидунькой, верней, порывался называть, но она сразу пресекла: зачем? Только раны разъедать.

С новым стоном Лидия села в кровати и принялась яростно крутить стопой во все стороны, изо всех сил растирать ее. Но несмотря ни на какие манипуляции, неумолимо, как ледяная вода, каплющая на темя (была, говорят, такая казнь в Китае), умеренная боль приходила и уходила: ра-аз…раз-два-три…ра-аз… Но зато Лидии хотелось теперь есть. Есть – не спать, тут ей боль не помешает. Она встала и, пошатываясь, отправилась на кухню. Петя и Ася уже ушли оттуда смотреть телевизор, но в раковине, как и предполагала Лидия, в беспорядке громоздились грязные тарелки и чашки, вперемешку со сковородками, вилками и ножами. Все было покрыто жиром. В Лидии сработал было инстинкт хорошей хозяйки: вымыть – вытереть – расставить – немедленно!!! – и, подчиняясь ему, она рефлекторно рванулась к раковине. Но застыла, положив руку на кран. Ее вдруг охватило туманное безразличие ко всему: да пропади она, эта посуда… Рушься все, она хочет только спать… И стучит уже не только в ноге под косточкой, но и в висках, и, кажется, в затылке… Когда людей пытают бессонницей, они теряют сознание. Хорошо бы и ей потерять сознание и хоть сколько-нибудь времени не чувствовать эту проклятую боль. Вот отпустило: раз-два-три… Вдруг навсегда? Нет, вот опять, неуклонно, как рок: ра-аз… Говорят, в застенках теряли сознание через пять дней после начала пытки. Неужели и ей придется ждать пять дней, чтобы забыться?! Но она же не в застенке – она пойдет к врачу! Завтра – обязательно!

В прихожей опять защелкал замок, что означало появление сына Стасика. Через минуту, в куртке и грязных кроссовках, он ввалился в кухню и, не обращая никакого внимания на бессильно привалившуюся к столу мать, широким движением распахнул холодильник, извлек оттуда кастрюлю с супом и грохнул ее в центр кухонного стола. Мурлыча что-то невообразимое, он ухватил первую попавшуюся ложку и, как ни в чем не бывало, принялся хлебать холодный суп прямо из кастрюли, жадно причмокивая и утираясь рукавом. Он усиленно делал вид, что ничего сверхъестественного не происходит, и возвращаться домой без пяти минут полночь для него дело вполне обычное, а предкам давно следовало бы привыкнуть к подобной самостоятельности сына.

Лидия наблюдала за ним сквозь легкий туман, который начал образовываться вокруг нее еще в середине рабочего дня, и теперь был уже почти заметен на глаз, как ей казалось. Она натужно соображала, как сейчас должно поступить. Накинуться на сына с упреками, как же еще – но до чего же не хотелось!

– Где ты был? – с усилием начала она, мучительно ожидая следующего укуса боли.

– Там меня уже нет, – весело ответил Стас.

– Ты что, совсем, что ли, с ума сошел? – Лидия говорила глухо и медленно, по обязанности, не вкладывая чувства. – У тебя выпускные через месяц… Вступительные через два… Неужели ты не способен думать ни о чем серьезном?.. Вот провалишь, загремишь в армию…

– Да не загремлю я ни в какую армию, – отмахнулся сын от мамы, продолжая шумно хлюпать над кастрюлей. – Надоело, достала…

– Да ты же ни одного экзамена не сдашь с таким трудолюбием! – слабо отбивалась Лидия.

– Ну, на платное пойду.

«Ра-аз… – нахлынуло в ногу. – Раз-два-три…» – отпустило.

– Для этого тебе нужно было родиться в семье новых русских, – хмуро пошутила она.

– А-а… – опять махнул рукой сын. – Извернешься… Ты этой армии боишься больше, чем я сам. Ну, продашь что-нибудь и либо отмазу мне купишь, либо на платное пристроишь. А я что – лох, что ли? В школе надрывайся, потом в институте пять лет… Жить-то когда? Ладно, все, я спать пошел…

Лидия поникла, почти упала головой на стол. Стас сказал абсолютную правду. Родители уже приняли бесповоротное решение продать несколько доставшихся в наследство ценных фарфоровых статуэток и дать взятку – не на платное отделение, а за поступление на бюджетное. Лидия даже озаботилась узнать «черную таксу» в выбранном институте и пришла к выводу, что сумма ей по зубам. Посвящать сына в детали данной комбинации родители считали преждевременным: он мог расслабиться вконец и сбросить последние, весьма условные оглобли… Но семнадцатилетний юнец походя раскусил родительскую хитрость, как гнилую семечку, – и со спокойным цинизмом довел это до сведения матери. И ничто не дрогнуло в нем, не шевельнулось. А чего ради и шевелиться-то? Ведь он давно и очень просто скинул мать со счетов… Неужели она вырастила такую сволочь? А может, это теперь норма, все так живут, а она просто отстала и плетется, так сказать, в хвосте истории? А будущее как раз за такими, как Стас, – самоуверенными, безжалостными, готовыми мать родную перешагнуть? Господи, что же это тогда за будущее такое? Уж лучше и не дожить до такого будущего!