Купальники, правда, потом пригодились в монастыре Св. Марии Египетской. Пока о. Алипий тщетно пытался договориться с хозяевами, чтобы пропустили нас омыться в целебном источнике, мы безо всякого позволения прекрасно обошлись: не по русской даже, а по советской еще традиции, быстренько платьица поскидали, да в пронзительно холодную воду – троекратно: «Во имя Отца…» – не решившиеся действовать без разрешения особо дисциплинированные паломники нашей смелости уже в автобусе позавидовали.

А автобус шел в Назарет, где предстоял нам короткий отдых перед пешим подъемом на гору Фавор – ту, где преобразился Спаситель перед тремя учениками, где беседовал с Моисеем и Илией о Своей искупительной жертве – и куда ежегодно в ночь на Преображенье после Божественной литургии сходит чудесное облако.

Правило к причастию читали в автобусе, я напросилась читать Последование, о. Алипий сунул мне в одну руку микрофон, в другую – молитвослов, усадил на место гида – «благославляю». Счастье, что Последование я помню почти наизусть, и можно было, читая, – «Во причастие святынь Твоих како дерзну, недостойная?» – смотреть вперед, как стелется под колеса Галилея, и осознавать, что вот это – миг правды, каких не так уж и много бывает в жизни…

В отличие от Иерусалима, в Назарете, помню, накормили нас в гостинице отвратительно, после чего мы повалились с моей соседкой, петербурженкой Ольгой Л. на кровати в надежде урвать перед подъемом хоть часок укрепляющей дремы (сбор назначен был на 11 часов вечера в холле) – и обе провалились, измученные, в черный, глухой и тяжелый сон.

Вот тут-то и произошло со мной третье чудо.

Я очнулась оттого, что чья-то крепкая рука энергично трясла меня за плечо, и ясно услышала слова: «Наташа, поднимайся! Опоздаешь на Фавор!». Привычка просыпаться сразу по побудке, никогда не свойственная мне на Родине, в Святой Земле сформировалась в первый же день – и я автоматически подняла к лицу руку с часами. Они показывали без четверти одиннадцать. «Так, – сказала себе я. – Минут пять можно поспать: Ольга меня разбудила и теперь умывается, так что ванная все равно закрыта». Через пять минут, удивляясь, что соседка еще не вернулась в комнату, я села на кровати, огляделась – и… увидела Ольгу. Спящую на своей кровати каменным сном, спиной ко мне. Я подлетела и затормошила ее: «Ольга, сумасшедшая! Зачем ты, когда меня разбудила, обратно легла?! За пять минут до выхода!». «Я?! Легла?! – возмутилась Ольга. – Я и не просыпалась, иначе зачем бы я ложилась?! Если б ты меня сейчас не растрясла – опоздали бы обе!». Я промолчала, не стала рассказывать. Но ведь кто-то – да разбудил меня!

Высота горы Фавор (Тавор – правильней) – 588 метров. Это их нам предстояло одолеть по серпантину – почти в полной темноте. Для особо немощных предложили маршрутку – но все дружно отказались, твердо помня: кто пешим поднимется на Фавор, тому отпустятся все грехи. Да будет нам по вере нашей! – и мы энергично начали свое героическое восхождение.

Такой исповеди у меня в жизни еще не было: исповедуемся на ходу, по очереди пристраиваясь сбоку к о. Алипию, задыхаясь, вываливаем ему свои грехи, а потом, накрытые епитрахилью, прижатой к затылку его тяжелой ладонью, шагаем с ним в ногу, выслушивая те самые слова – каждый раз неповторимые: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иеромонах, властью, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих…» – но сегодня слова эти неповторимы в прямом смысле: тут уж действительно почти ручаться можно, что такое в моей жизни не повторится больше никогда.

Это только сначала идти довольно легко, и свободные от исповеди даже меж собой пошучивают. Но потом, когда уже неизвестно, сколько поворотов серпантина обогнули – а вершина как была недосягаема – так и осталась, и огоньки снизу ну, ничуть не удалились, – в сердце начинает заползать отчаянье. Вся одежда давно промокла от пота насквозь и прилипла к телу, легкая куртка, которую я упорно волоку с собой, кажется пудовой, а про ноги я вообще не говорю – их будто в колодки заковали. Липкий пот течет струями, хлюпает в туфлях, волосы как после бани, чувствительная восторженность в духе Франциска Ассизского давно сгинула, и настоящее пожелание только одно: быть бы живу. Но малодушные порывы сдаться и доехать в маршрутке, к счастью, неосуществимы: машины проносятся мимо битком набитые… Я в конце концов бросила отирать лицо и отжимать волосы. До полуночи, по крайней мере, хоть воду мы пили, но после, когда пить – перед причастием – стало нельзя… И в какую-то уже очень смутную минуту, увидев сквозь тьму замаячившие впереди ворота, что означало – мы куда-то пришли! – я сама себе не поверила…

Первое впечатление от монастыря на вершине Фавора: толпы самого разномастного люда – спящего, снующего, орущего (поющего, вопиющего и взывающего). Что здесь понадобилось арабам? Они притащили с собой пухлые ватные одеяла и, завернувшись в них, демонстративно спят под открытым небом прямо на земле и в самых неожиданных местах – а ты еще изволь заботиться, чтоб на кого из них ненароком не наступить.

Потеряв не только всю группу, но и соседку Ольгу, я в изнеможении валюсь сбоку на ступени храма Преображения – остывать и сохнуть. За многолюдством алтарь вынесен наружу, служба идет на площади перед храмом, но мне стоять там не только физически невозможно, но и духовно бесполезно: служат по-гречески, распев абсолютно незнакомый, и я даже не силюсь определить, что там: вечерня начинается или уж Литургия заканчивается. Минут через сорок плетусь внутрь храма, где неожиданно обретаю Ольгу, и мы вместе, приложившись без разбору ко всем подряд святыням (объяснить, где какая, на этот раз некому), пристраиваемся спать рядышком на скамью. Подобно лошади, я уже готова, кажется, заснуть стоя – а уж если б мне сейчас одеяло, как тем арабам! Но… Не спится, мерцает под веками тихий свет, а открываешь глаза: люди, люди… Замечаю очередь к странной иконе Богородицы. Она похожа на обычную, не цветную, ксерокопию с довольно схематичным изображением – но за оклад заложено множество фотографий – больших и малых, цветных и черно-белых… Уже привыкнув к иногда малопонятным обычаям Святой Земли, я сразу смекаю: чудотворная – и бегу в очередь. Пока стояла, объяснили, что икона, побывав в морских волнах и чудесным образом не рассыпавшись в прах, стала после этого являть чудеса исцелений. Мне удается оставить за окладом только фотографию сына, что всегда была с собой, – а знала б заранее – сколько фоточек родных и любимых я бы туда засунула!

И вот, когда чувства мои притупились вовсе, когда стало мниться, что время остановилось, и не будет конца ни непонятной службе, ни призрачному скитанию по окрестностям храма – вдруг издалека, от алтаря, доносится: «…Небесного Бога-Отца и глаголати…». Господи, да это ж о. Алипий сослужает в алтаре, конец Литургии, «Отче наш»! Так, глядишь, не только к причастию не успею, но и облако без меня сойдет и уйдет! И я трусцой припускаю (наверное, это громко сказано – скорей, ковыляю с некоторым ускорением) по направлению к площади и продираюсь поближе к навесу над алтарем. Духовенство причащается. А ведь раньше, в автобусе, о. Алипий рассказывал, что облако сходит обычно как раз в момент причащения священников! Где же оно?! Нету! Вот какой-то монах выглядывает из-под навеса и настороженно вглядывается в черное небо. Ясно, зачем: облако ждет. Вся толпа в напряженном внимании задирает головы – но по-прежнему ясно виден крест в вышине, воздух чист и прозрачен, четки очертания месяца… Нет облака! «Ну конечно! – с тоской думаю я. – Не сойдет на этот раз: я приехала. Уж такая-то грешница точно не сподобится…». (Спустя тринадцать лет, незадолго до Преображенья 2016 года, сидя за компьютером уже в Новом Иерусалиме под Москвой, удивляюсь себе тогдашней: ну и гордыня! Чтобы из-за одной паршивой грешницы лишить чуда несколько тысяч хороших людей… Это ж как нужно было свои грехи любить, чтоб такое написать… и подумать! – Н.В.) Своим чередом начинается причащение мирян, несколько иереев-греков выносят Чаши – и ожидание Чуда на некоторое время перебивается ажиотажем. У Чаш – столпотворение, давка и удивительно, что еще не драка. Когда я уже совсем близко, меня толкают сзади так, что я едва не лечу прямиком на священника – вот был бы кошмар! Нет такого родного, знакомого по русским церквям, неспешного благочиния, стирается острота величайшего момента: Я! – В Преображенье!! – На Фаворе!!! – Причащаюсь!!! Одна мысль: на ногах бы удержаться и отойти благополучно. Удалось Божьей милостью. О запивке и не мечтаю – если и подали, то где найдешь в толчее этой – и потому, отчаянно ища замену, бегу к той монашенке, что давно уж поодаль разливает крепкий кофе для желающих – по крошечным пластмассовым стаканчикам…

Так что ж облако?! – вспоминаю на полпути, и сердце защемляет чем-то вроде недоверия: неужели действительно не сойдет? Облако не сойдет – сегодня, Огонь – на Пасху… Чур, чур меня, чур! И тысячи людей все вглядываются и вглядываются до боли в озаренное светом тропически-крупных звезд близкое небо…

Оно пришло не оттуда, откуда все ждали – и, может быть, я сподобилась увидеть его одной из первых: во всяком случае, истерических воплей «Облако!!!», через секунду потрясших гору до основания, тогда еще не прозвучало. Не знаю, что заставило меня в какой–то момент обернуться, глянуть вверх через правое плечо – и… Оно стремительно надвигалось – нет, падало – сверху и наискосок – клубящееся, серебристо-коричневое и мерцающее… Что я чувствовала? Честное слово, не знаю. Несколько раз строго напомнила себе: я вижу чудо! – и продолжала стоять столбом. Никакого экстатического восторга, водопада слез умиления, припадка бурной радости, сопровождающегося прыжками и кульбитами, – ничего из того, что в изобилии и разнообразии можно было наблюдать вокруг в те минуты – со мной не произошло. Как некоторые, я просто воздела вверх руки и так замерла. Потом, спохватившись, стала поднимать и погружать в облако иконки, святыньки – но скоро поднимать стало незачем: 19 августа 2003 года чудо явилось особенно щедрым – вскоре влажное плотное тело облака опустилось до наших ног, освятив каждую нитку одежды, каждый цветок в траве и камень на дорожке… Мы шли на спуск, еще окутанные тем драгоценным паром…

У ворот – монах-грек с серьезным вопросом: «Русские?» – «Да, да!» – «Вот», – и он протягивает Ольге и мне по иконке с пояснительным текстом. Вглядываюсь – Иерусалимская; текст – на греческом. Зачем тогда спрашивал? Но подарочек получить все равно оказалось приятно.

Это моя была идея выйти нам с Ольгой на двадцать минут пораньше остальных: «С нашей-то улиточной скоростью, нам как раз фора и потребуется…», – но давно группа догнала, перегнала нас и скрылась за дальним поворотом. В тот именно час своей жизни я поняла, что значит «идти на "Господи, помилуй"» – раньше это звучало для меня в чужих устах романтической абстракцией. Виток серпантина, виток, виток, виток… А желанные огни города ничуть не ближе, и спуск, оказывается, гораздо труднее подъема! Туфли, служившие верой и правдой на всех пешеходных тропах, вдруг из-за нетипичной постановки стопы стали натирать кругом, мало тренированные мышцы отзывались острой болью при каждом шаге, на подошвах, казалось, и вовсе отсутствовала кожа – эффект шагания по раскаленным углям был полный. Круг, еще круг, «Господи, помилуй…» – и в какой-то момент огни ощутимо приблизились. Не автобусная ли это стоянка далеко внизу виднеется сквозь бледный рассвет?!

…На свое место падаю почти замертво, отключаясь через полминуты – и лишь, как сквозь толстую стену, чей-то голос, явно мне: «Наталья, у тебя кровь на губе!» Приходится сделать страшное усилие, чтобы провести сухим языком по сухому же рту. Посолонело: губа, вроде, прокушена – малой кровью отделалась. Спать. Автобус возвращается в Назарет, где мы проспим еще час – до завтрака, и опять на колеса, и назад в Иудею, в Иерусалим, в последний раз…

Что еще видела я, что запомнила сугубо?

Пещеру Лазаря Четверодневника, куда пролезть можно только полулежа и ползком, протискиваясь вниз по сглаженным за 20 веков ступеням, и удивляясь, что Лазарь-то на призыв: «Выйди вон!» – вышел еще и обвитый пеленами!

Знаменитую «стопочку» – то есть не бесформенную вмятину на камне, а анатомически правильный отпечаток стопы человека, отрывающегося от земли вопреки закону всемирного тяготения. (А потом чуть не получила неподалеку от часовни Вознесения неприятности от арабов, дерзко показав одному из них фигу в ответ на требование денег за то, что я сфотографировалась с его верблюдом.)

В Назарете, в церкви Благовещенья, католическом, единственном современном, я сфотографировала мозаичное изображение (рука не повернулась написать «икону») Богородицы с Младенцем. Все бы ничего – да только Оба Они – ярко выраженные японцы, одетые в кимоно, т.к. мозаика – дар Японии. «Япона-мать», – инстинктивно подумала я, ужаснулась было своей внутренней распущенности, но о.Алипий, нимало не смутившись, через секунду мою мысль озвучил. Подлинная пещера Благовещенья оказалась запертой на ключ за решеткой, и для православных паломников братья-католики ее так и не открыли. Во дворике той же церкви мы обнаружили нечто вообще неописуемое: Божью Матерь Ангольскую и Архангела Гавриила, благовествующего Ей, – в виде скульптур… Сущие гоблины, прости, Господи, душу грешную – да что с католиков взять…

Однажды долго поднимались мы по солнцепеку в Горненский женский монастырь – чтобы оказаться там перед наглухо закрытыми воротами. Есть у меня фотография, где Оля К. и я сидим прямо на земле под стеною – после подъема такие, что краше в гроб кладут. Зато, когда ворота все-таки открылись, то мы неожиданно оказались перед камнем, на котором Иоанн Предтеча произнес свою первую проповедь, а потом в церкви со странным названием «Целование Елисавет», я впервые в жизни увидела икону, где обнялись обе эти женщины, обе нося во чреве, Одна – Самого Господа, другая – Его Предтечу… А на том месте, где, по преданию, Пречистая родственно поцеловала свою старушку-«южику», бьет теперь целебный родник, очень нас на подъеме выручивший: в израильский полдень мокрыми лезть на очередную гору все же легче.