От Кувуклии до Голгофы храм опоясывает ротонда – такая внутренняя колоннада, прерываемая часовенками и лесенками, ведущими в своего рода подвалы, где размещаются небольшие церкви и, опять же, часовни.

Это именно там я была свидетелем двух настоящих чудес, про которые могу сказать не «мне рассказала лучшая подруга», а: это произошло лично со мной. Понимаете? Со мной лично.

Маленькая часовня над Камнем Бичевания. Белый мраморный престол, а под ним – обломок того самого черного столба, привязав к которому истязали Спасителя особой плетью для изощренных пыток. Так вот, я пока еще не в том возрасте, чтобы меня можно было заподозрить в маразме, и потому заявляю абсолютно твердо: приложив ухо к престолу, я этим именно ухом слышала ужасающие звуки ударов, отдававшиеся прямо в сердце. Эти удары слышны не каждый раз. Можно простоять час и не услышать ровно ничего. Двое людей, припав к престолу рядышком, могут слышать разное. Некоторые слышат звук молотка, забивающего колодки, кто-то – свист бича, а иные – бряцание цепей или даже стоны и человеческое многоголосье. Кое-кто терпеливо слушает это, обливаясь слезами. Иных после первого же удара отбрасывает вон от престола – но есть и такие, кто уверяет, что никогда ничего там не слышал, сколько ни вслушивался. Что касается меня, то я по жизни чужда экзальтации и не внушаема; я скорей приму сторону скептика в вопросе любого «доморощенного» чуда – но в данном случае все происходило на моих глазах, звучало в моих ушах – и не раз. Неверующим, со смехом пытавшимся убедить меня позже, что я – наивная дурочка, а в столешнице – магнитофон, ответить мне нечего не потому, что это «вопрос веры», а потому что здесь просто нужно придти и убедиться…

Второе чудо, не менее впечатляющее, но воспринималось как-то не так тягостно, что ли… Есть там подвальчик, в подвальчике – часовенка, а в часовенке – Богородичная икона «Скорбящая», забранная частой, черной от копоти многочисленных свечей решеткой. Икона старая, почти стершаяся, – настолько, что снизу уцелели вообще только доски, а письмо сохранилось лишь сверху – там, где Лик и нимб. Черты Божьей Матери едва-едва различимы на темном, сплошь истрескавшемся фоне. Но если крепко вжаться лицом в ограждение, взять в левую руку горящую свечу, просунуть ее возможно дальше за решетку, отрегулировать направление света так, чтобы он падал на самый Лик – то можно иногда увидеть, как медленно-медленно открываются очи Царицы Небесной. Откроются, глянут тебе в душу, на миг осветив все твое непотребство до последнего грязного потайного угла, – и вновь перед тобой плотно сомкнутые вежды Пречистой.

Там всегда кто-нибудь есть, в той часовенке. Особенно умилительно, когда люди подбираются простые, не обремененные философскими заблуждениями: «Спи-ит, спи-ит, Матушка… Отдыхает от нас, грешных… Ой! Ой! Смотрите – просыпается! Открывает! Смотрит! Мать Пресвятая Богородица, спаси нас и помилуй! Опять закрывает глазки… Ну-у, заснула, родимая…». На сердце горячеет, когда слышишь такое… На меня Она глянула один раз. Больше – сколько я лицом по саже ни возюкалась – очи Ее оставались прикрытыми. Однажды только – или это показалось от длительного напряженного вглядыванья – чуть было начали приподниматься веки, но тут – вошли знакомые, окликнули… Но, может, я и ошибаюсь.

На Голгофу ведет довольно крутая лестница. Страшно сказать, но за чудным убранством самого главного места на Земле, места свершения искупительной жертвы за все человечество, простите за дурной каламбур, живого места не видно. Лишь засунув по плечо руку в отверстие над скалой, где стоял Честной Крест Господень, можно коснуться прохладного влажного камня. Многие не дерзают – лишь благоговейно прикладываются к серебряной звезде, украшающей круглое отверстие – и смиренно отходят. Наверное, за смирение такое Господь их вознаграждает – но у меня его не нашлось. Десятки раз взбиралась я на Голгофу – и столько же просовывала руку в звезду и отирала камень ладонью, потом догадалась – салфеткой… Салфетка у меня вскоре стала благоухать – впрочем, благоухает все, привезенное из Святой Земли.

На третий день рано утром нас повезли в монастырь Св.Креста под Иерусалимом. В ночь мы не спали – причащались у Гроба Господня, воды купить не успели – впрочем, возможность эта была нам обещана по дороге в Вифлеем. А потому все блаженно кемарили под кондиционерами. Я же еще и раздражалась: почему-де поспать не дают полноценно до Вифлеема, а гонят еще в какой-то монастырь – мало их, что ли, в Святой Земле? Все, чай, не обойдешь! Хмуро вылезла, мрачно фотографировала фрески, писаные, оказывается, самим Шотой Руставели, не постеснявшимся и самого себя изобразить на них рядом со святыми – правда, в размере, пропорциональном собственной святости – едва до колена огромным апостолам Петру и Павлу. Во дворе сидела под гранатом и гладила голенастых монастырских котят. Немного все мы оживились, услышав подлинную историю Креста Господня и уже бодрее покупали иконки-картинки, изображавшие Лота, бегущего из Содома, его же, сажающего чудо-дерево, через десятки столетий не пригодившееся при постройке Соломонова храма… И надо ж было такому случиться, чтоб какой-то там «некондиционный» ствол попросту выбросили в Овечью купальню – и именно ради него, через очередную тысячу лет принявшего на себя распятую плоть Спасителя, все эти годы сходил на воду купели Ангел, возмущая ее и исцеляя любые болезни.

Но мое-то недоспавшее тело рвалось обратно в автобус – и почти что с возмущением поплелась я к какому-то колодцу за о. Алипием. И узнала, что колодец тот триста лет стоял сухим. И однажды прозорливый старец Патриарх Иерусалимский Феодосий сказал таковы слова: «Так и будет стоять сухим колодец, пока перед самым приходом антихриста не наполнится. И кто будет с верой пить ту воду – над тем антихрист власти иметь не будет». Так вот, наполнился он несколько лет назад. Власти, прослышав об этом, прислали из Иерусалима комиссию, имевшую цель разоблачить публично коварных монахинь, решивших подвести к колодцу воду и тем поправить свое материальное положение, приманив толпы паломников, жаждущих воды. Враждебно настроенная комиссия была вынуждена констатировать факт: в колодце – чистая вода природного происхождения. Колодец, кстати, я тоже сфотографировала, и на фотографии над ним проявился столб белого света. («Дефект пленки!» – дружно запыхтели скептики). Может и дефект. Но… «Ну, кому на что лить?» – размахиваясь в нашу сторону полным ведром, спросил развеселый хранитель колодца. Я, слегка ерничая: «Я с детства на голову больная, ее полейте!» – и тут же была окачена с головы до ног. Кстати, что вы думаете? До того я на таблетках от давления сидела, без них уж и жизни не мыслила – так с тех пор голова не болела… У Оли К. была жестоко натерта нога, она хромала, попросила плеснуть ей на ноги – и уже вечером влетела к нам в номер: «Женщины, глядите! Здесь была – рана! Вот такая! А теперь!» – а теперь там был едва заметный розовый рубчик…

Воды у колодца напились мы на всю оставшуюся жизнь, а потом вспомнили, как водится, «о родных и близких». Бутылок ни у кого не нашлось – нас ведь о чуде таком не предупреждал никто! Я бросилась нарезать круги по монастырю в поисках хоть какой тары, и вскоре мне сильно повезло: в каком-то углу нашлись бутылки из-под «Кока-колы». Посчитав, что для реверансов в сторону ближнего сейчас не самое подходящее время, я первая схватила двухлитровую и наполнила ее под пробку. Теперь, в Петербурге, я раздаю ее желающим в коробочках из-под фотопленки – больше не даю, и то кончается. И вот что странно: кажется, дают тебе такую воду – выпей на всякий случай! Так ведь нет: некоторые (хорошие, любимые, верующие) не берут ни в какую под разными предлогами. А другие, среди которых есть и мне лично, мягко говоря, несимпатичные, пьют с радостью. Водичка-то, а?

В Вифлеем мы проскочили очень удачно: накануне тех самых терактов, что положили, по всей видимости, окончательный конец въезду иностранцев в Палестину. Как и по прибытии в Бен-Гурион, при подъезде к пограничной зоне, о. Алипий (а еще раньше – сотрудники паломнической службы) запугал нас до икоты возможным «великим шмоном», допросом и едва ли не повальными арестами на границе. Ничего подобного. Из двух израильских военных один и вовсе поленился лезть в автобус, а второй лишь небрежно пожелал, чтобы мы подняли вверх российские паспорта, что мы охотно и сделали, после чего автобус через полминуты оказался в Палестине.

Паломников не обижают равно евреи и арабы – кто же режет курицу, несущую золотые яйца? У первого же сувенирного магазина, где бесплатно поили кофе с кардамоном (гадость страшная, особенно по жаре), нас обступили толпы местных коробейников, соблазняя довольно привлекательными бусами и безобразными сумками. По мере того, как мы не соблазнялись, цены стремительно падали – вплоть до предела, честно определенного мною как «дешевле только даром». Мне очень захотелось бус из крупной неровной бирюзы – за доллар! – и я затосковала, стесняясь перед другими покупать «неправославный» суетный товар. Теперь жалею.

Церковь над пещерой Рождества Христова в Вифлееме мрачновата, сама пещера превращена, по обычаю, в милую шкатулочку. Место, где Господь родился, ясли, куда положила Его, новорожденного, Дева-Мать, – все забрано красивым белым мрамором, и вовсе не испытываешь того сокрушительного ощущения, что ведь изначально-то это – хлев! Что нигде, кроме как в хлеву для скота, не нашлось места родиться Спасителю мира…. Потом спускаемся в другую церковь – туда, где за решеткой горой навалены черепа тех младенцев, что были истреблены в Вифлееме по приказу Ирода. Много и взрослых черепов: матери гибли вместе с детьми, защищая первенцев от вооруженных солдат – голыми руками.

Здесь отмаливают аборты. По традиции Греческой Православной Церкви супругов, допустивших убийство ребенка во чреве, но раскаявшихся и пришедших на исповедь, не допускают до причастия до тех пор, пока они не приедут сюда, в пещеру убиенных Иродом младенцев, и не испросят прощения. Беззвучно рыдая, повисла на решетке и наша группа. В ужасе стоят поодаль молодожены, совершающие с нами свадебное путешествие. Потом, в молчании, не глядя друг на друга, выходим на свет – возможно, прощенные? – поголовные убийцы.

К автобусу бежим, сбившись в плотную кучку: отбиться от своих страшно: здесь – война. Много свежих руин, напряжение в лицах, черная нищета – вечная спутница всех войн… Я вижу арабских девочек-школьниц, а у одной из них экзотический туземный головной убор, то есть, попросту белая тряпка, живописно намотанная, – и я мгновенно сую своей соседке по комнате фотоаппарат. Кидаюсь к девочке в погоне за уникальным кадром, меж тем как группа быстро уходит вперед. Знаками и улыбкой наскоро объясняю девочке, что хочу сняться с ней, а сама окидываю взглядом окрестности: не появится ли сейчас из-за угла разгневанный родитель, требующий денег – с таким шутки плохи. Но родителя нет, и мы с девочкой, трогательно обнявшись, фотографируемся на долгую, долгую память…

В канун Преображенья Господня все тот же автобус, ведомый все тем же несколько приунывшим водителем, так и не сумевшим сделать свой маленький гешефт с нашей группой, а именно – втюхать кассеты про Израиль по двадцать долларов штука, взял курс на Галилею. В противоположность сплошь белокаменной Иудее, в Галилее дома только из черного камня – таковы местные породы там и там. Заехали по пути в монастырь Св. Герасима – того самого, у которого, по словам Нектария Оптинского, благодати был «целый каравай»: в качестве ручного любимца держал он льва (Нектарий – кота, потому и говорил, что благодати у него лишь «краюшка»). С этим львом изображается Герасим на иконах, ему молятся при болезнях животных, в честь него назвал Тургенев убийцу несчастной Му-Му, а в его монастыре – единственном из всех – сразу же предложили нам скромную трапезу: гранатовый сок и мягкий белый хлеб – и дальше путь наш лежал в Кану, в монастырь памяти первого чуда Господня – претворения воды в вино на брачном пире…

Церковь оказалась там небольшая и невпечатляющая. Рванулись мы было к огромному каменному водоносу – вдруг из тех самых шести?! – но были быстро охлаждены о. Алипием: нет, не те, позднейшая стилизация… Но Кана не была бы Каной, если бы… Правильно, именно там мы опустошили винный магазинчик. Вин – великое множество, цены – атомные, но это нас, до того за каждый шекель торговавшихся, в Кане именно смутить не могло. Правда, когда потом распробовали вино, оказалось – портвейн не лучшего качества, но душа все равно пела: как же– того самого, нерукотворного вина духовный отзвук! «Ну вот, – констатировал о. Алипий, наблюдая нас, забывших про жару, озабоченно снующих туда и обратно между автобусом и магазином: туда – с пустыми сумками, обратно – с полными. – Наконец-то православные паломники получили возможность заняться любимым делом!».

«Рыбу, рыбу поехали есть! К морю Галилейскому!» – нашел безошибочный способ поторопить братий кто-то из убежденных трезвенников. Рыбу ту (как она называется официально, о. Алипий не вспомнил) здесь все зовут апостольской, и она не водится больше нигде в мире, кроме как здесь, в Галилейском море (оно же – озеро Генисаретское). На вкус она средней паршивости – так, гибрид тощенького леща и мороженого судака; не очень, к счастью, костлявая – но приготовлена была скверно, так что раз даже пришлось отослать порцию обратно на кухню. Вдобавок, обслуживали в том ресторане нерадиво, кондиционер подкашливал, а деньги, как и везде, содрали немалые. В результате, голодные, но счастливые – еще бы: только что тою же рыбкой, что и Господь, и Апостолы полакомились! – умолили мы о. Алипия доставить нам еще одно удовольствие: благословить хоть полчасика поплавать в море. Благословил, лапушка, дав аж сорок минут, и, как детсадовцы, мы с ликующими воплями ринулись по пляжу к ласковой на вид воде. Помню, как с размаху нырнула головой вниз, еще в полете инстинктивно предвкушая блаженное погружение в прохладу, – и с обиженным воем вынырнула: вода оказалась горячей! Рядом слышались стоны разочарования моих временных друзей: сверху – жарит, снизу – едва не кипит… И, напялив одежду на мокрые купальники, уныло побрели к автобусу.