Несказанно удивился, и думаю, что всей своей персоной выразил неожиданное недоверие; и я почувствовал даже темный страх, — уж не попал ли в какую скверную ловушку.

Мой проводник сказал:

— С вашего позволенья!..

И пошел во внутренние комнаты таинственного жилища. Это еще более взволновало меня еще и потому, что толстые женщины мне не нравятся.

Но почти сейчас же из прихожей вошел очень серьезный человек. И дама мне представила:

— Джулио. Мой муж.

И тотчас добавила:

— Мой второй муж.

После обычных приветствий, вновь пришедший исчез в тех же дверях, где первый.

Мы со вновь вышедшей замуж вдовой остались одни. Я, наконец, решился присесть. Из прихожей кто-то шел к нам, напевая басом арию из «Нины» Панзиелло. Песенка оборвалась в тот момент, когда в гостиной появился новый персонаж — маленький, юркий человечек с брюшком. Почти танцуя, он приблизился к даме, почтительно склонился к ее руке и спросил:

— Как поживаете, синьора Ирэн?..

Синьора Ирэн представила:

— Пьетро.

И сейчас же добавила:

— Мой первый муж.

Я почувствовал, что бледнею, волосы от ужаса зашевелились на голове, холодное дуновение коснулось лба.

Но господин Пьетро вовсе не был призраком, потому что призраки исчезают в молчаньи из глаз смертных, первый же супруг вновь вышедшей замуж вдовы церемонно попросил разрешения пойти вымыть руки и, выходя, в полголоса запел арию, прерванную в прихожей.

Все эти симптомы нормальной жизни несколько меня успокоили, я овладел собой и решил сам заговорить с синьорой Ирэн. Было необходимо отбросить вуаль, опущенный мне на глаза.

Чтобы начать разговор, я спросил:

— Где вы были на даче прошлым летом, синьора?

Она наморщила брови, точно вспоминая, потом вдруг вздохнула:

— Ах, не говорите мне о прошлом лете!..

Я смутился, но сделал над собой усилие и начал атаку с другой стороны:

— А куда вы поедете на дачу будущим лётом, синьора?

На этот раз вопрошаемая улыбнулась, но, однако, сказала:

— Не говорите со мной о даче будущего лета...

— Извините! — возмутился я, — о каких же дачах я должен с вами говорить?

— Значит, — возразила с необычайной рассудительностью синьора Ирэн, — вам кажется необходимым говорить именно о дачах?

Это замечание меня убило наповал. Я понял, что до этого момента, сам того не замечая, находился под влиянием глубокого потрясения и говорил, как пьяный.

— Вы правы, синьора! — воскликнул я, — и ради бога не думайте, что «дача» — моя навязчивая идея. Нисколько! Я никогда об этом не буду ни думать, ни говорить, и даже никогда не поеду ни на какую «дачу» по серьезнейшим причинам, облененным мною в рассказе «Флорестан и ключи», который советую вам прочесть, потому что решил больше не писать и посвятить себя практической деятельности. Таким образом вы после кратчайшего разговора уже можете представить себе меня — мой характер, мое прошлое и настоящее. Будущее же в руце божией.

Скажу вам еще одну вещь: главнейшее занятие, которому рок посвятил мою жизнь в часы праздности, — это слушать. Вы не можете себе представить, чего я только не наслушался!.. Днем и ночью, зимой и летом, а также весной и осенью мне рассказывают, а я слушаю. Мне рассказывают жизнь, надежды, печали, пороки — духовные, телесные, всяческие, а я слушаю, слушаю — все, всех: идиотов и мудрецов, детей и дряхлых старцев, мужчин, женщин, дев, полудев, кокоток, жен, бабушек, вдов неутешных, вдов, вновь вышедших замуж. Если вы, синьора, принадлежите к одной из этих категорий, говорите, и я вас буду слушать. Если принадлежите к какой-нибудь иной категории, мной забытой или мне еще не известной, — рассказывайте, рассказывайте, и я обогащу разнообразие моих наблюдений. А теперь, если позволите, я закурю...

Говоря это, я вспомнил, что папирос-то у меня и нет. Но прежде, чем я успел об этом сказать, синьора принесла их полный ящик. Это мне напомнило сцену в чужом дворе во время политических демонстраций на площади Скала, и в тот же миг я вспомнил и то, что не знаю ни улицы, ни квартала, где нахожусь, а также и для какой цели судьба меня поставила перед лицом синьоры Ирэн, и почувствовал себя вне времени и пространства.

Синьора улыбалась. Улыбалась, как улыбаются все маленькие, полные женщины, не глазами, а только губами, щеками и всей грудью. Потом сказала:

— Еще шесть месяцев тому назад я была в провинции. Шесть месяцев теперь живу в Милане с мужем, с первым моим мужем...

Эти слова автоматически вызвали на моем лице то выражение сочувствия, которое привычно появляется, когда вдова говорит о своем покойном муже. Но тотчас же вспомнил, что покойный муж только что пожимал мне руку в гостиной и вышел, напевая арию из «Нины» Панзиелло. Тогда я поспешил улыбнуться и насторожился.

Зеркало, висящее в орлином клюве, отражало меняющееся выражение моего лица.

Синьора продолжала:

— Конечно, мы привезли сюда и нашего двухлетнего ребенка. В Милане еле-еле нашли комнату — одну единственную, маленькую, скверную, и жили в ней втроем в тесноте, отвратительно, — и совершенно напрасно искали хоть крохотную квартирку. У моего мужа был друг, Джулио, — холостяк, живущий один в большой квартире — вот в этой. Тогда, как это было справедливо, я развелась с Пьетро и вышла замуж за Джулио.

— Развелись!..

— Частный развод, конечно. Если в Италии пройдет утвердительно проект легального развода и если в это время не разрешится квартирный кризис, — разведемся и легально. Дружески... Здесь много комнат: мы открыли маленький пансион. И знаете, кто был первый жилец? Пьетро!

— Покойный?

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего! То, что вы рассказали, синьора, в выстой степени современно и патетично.

— Все это нас навело на одну идею, — на великолепную идею. И я думаю, что ей я обязала вашим присутствием здесь.

— Моим присутствием?..

Пока я ждал объяснения, вошла горничная звать к столу. Синьора встала, и я последовал за ней в столовую. Из нескольких дверей уже выходили и жильцы синьоры Ирэн — три господина и одна дама.