Усиливающийся шум и беспрестанные личные столкновения на площади стали привлекать со стороны С. Феделе отдельные отряды солдат, — и уже не таких смеющихся, как те, что заграждали вход в Галлерею. Прибытие их всякий раз вызывало в толпе неожиданную давку и крики ушибленных.

Несколько женщин и молодых девушек, вытесненных с разных концов вперед, стали пятиться в глубину площади Визуса, как, нимфы, преследуемые сатирами, или как вспугнутая велосипедистом стая кур; но едва наступало затишье, снова проталкивались они вперед с упорством, достойным более постоянного пола.

Вдруг с глухим гудением мотора на площадь ворвалась пожарная машина. Высочайший фонтан взлетел над толпой, сверкая в лучах зимнего солнца, и обрушился с холодным изяществом всей своей массой на центральные группы возбужденной толпы.

Некоторые утверждают, что во время публичных демонстраций пожарная кишка, выбрасывающая струю чистейшей воды, страшнее пулемета. Не знаю, как было бы здесь встречено появление пулемета, но лишь только сверкнула над головами вода, люди мгновенно и самым жалким образом ударились в бегство. Меня подхватило, потащило теченьем, подбросило в воздух, швырнуло о какую-то стену и выкинуло, не знаю куда. Только тогда смог я встать на ноги и осмотреться. Восемь или десять человек, мы очутились в каком-то дворе. Двое из моих товарищей по несчастью, спеша, запирали ворота.

Как только мы оказались отрезанными от остальной вселенной, стали прислушиваться.

Снаружи гул политических волн перекатывался то туда, то сюда, время от времени в него врывался сухой ружейный треск. Выстрелы то затихали, то становились чаще. Один из запиравших подъезд, с гневом прислушиваясь к эффекту мудрых операций, промычал:

— Негодяи!..

Я не понял, к кому относился эпитет, — к той или иной партии демонстрантов, к пожарным ли или ко всему человечеству, бунтующему на улицах и площадях во имя наступления новой эры, — но и не стал углубляться в разрешение вопроса, потому что в этот момент мой ум волновала другая проблема. Моим первым движением, лишь только мое тело высвободилось из человеческой каши и снова стало индивидуальной величиной, — моим первым страстным движеньем было засунуть руки в карманы в поисках пакета папирос. Но пакет подмок и окончательно погиб. Ни единой целой папиросы. Я воскликнул:

— Да! Это неприятно!..

Суровый человек, запиравший ворота, бросил на меня презрительный взгляд. Но другой, очевидно, сочувствующий моей драме, подошел, улыбаясь, и про тянул полный портсигар.

— Пожалуйста!.. Берите!..

В это время уличный шум как будто начал стихать. Я сидел на первой ступеньке лестницы, ведущем в этот двор.

Стрельба совсем прекратилась. Один из наиболее любопытных предложил приотворить ворота и посмотреть, но сердитый человек запретил.

Спокойный человек, что предложил мне папиросу, сел рядом на ступеньке и, пуская дым, с божественной невозмутимостью сказал:

— Уже восемь дней, как не было дождя — поэтому такой холодище.

Эта абстрактность мышления нас сблизила и сразу отрезала от группы любопытных и перепуганных.

Наслаждаясь неожиданной интимностью, мы, молча, покуривали. Ворота отперли. Все вышли. Площадь представляла собой озеро. Народное волненье прекратилось.

— Вы куда направляетесь? — спросил мой спутник.

— У меня деловое свиданье, но уже поздно... Пойду обедать в какой-нибудь ресторанчик.

— А почему бы вам не пообедать у меня в пансионе?

— Где это?..

— Положитесь на меня. Останетесь довольны...

Непобедимая страсть к приключеньям всегда заставляла меня с удовольствием принимать самые неожиданные предложения. Я согласился и послушно пошел за человеком, который оказал мне помощь в трудную минуту жизни.

Идя с ним бок-о-бок, я ждал, что он представится мне. Но молчание длилось. Я спрашивал себя, — что же, собственно, удерживает его от выполнения акта самого элементарного приличия. Потом подумал: верно, оп так же ждет, чтобы представился я.

Плохой знаток в этом деле, я заключил, что в конце-концов совершенно не знаю, как в данном случае следовало бы поступить.

Пока я так размышлял, мы дошли, куда следует, и пол пройденного пути я не заметил.

— Вот!..

Поднялись по узкой и светлой лестнице. Такие теперь строят в домах «модерн» коммерческих центров, т.-е. с гладкими, блестящими, белыми ступенями и стенами, что кажутся вечно мокрыми и вечно напоминают хорошо содержимый ватер-клозет. Во втором этаже вошли в опрятную квартиру; в прихожей — что-то вроде зимнего пальмового сада.

Мой проводник подошел к одной двери и кому-го сказал:

— Со мной пришел один господин,— он обедает с нами.

Потом провел меня в гостиную. Помню в углу небольшой диван, а позади его высокое зеркало, подвешанное к клюву свирепого деревянного орла.

Вошла дама, очень молодая и довольно полная. Мой проводник представил:

— Синьора Ирэн, — наша хозяйка.

Я поклонился и пробормотал фамилию.

— Вы миланец?..

— Нет, я только месяц в Милане.

Синьора Ирэн обратилась к моему проводнику:

— Этот господин из наших?..

— Надеюсь, — мне, по крайней мере, кажется, что он великолепно предрасположен...

Я несказанно удивился.