Мы все уселись за длинным столом: по одну сторону — синьора Ирэн, справа от нее — священник, слева — синьор Пьетро, еще напевающий свою арию, напротив синьоры — я, справа от меня — синьорина или синьора, — я бы сказал недурненькая, — а слева от меня — серьезный господин в смокинге с ассирийской бородой. На одном конце — настоящий муж Ирэн, на другом — мой спутник. Я слышал, его называли Джионато.

Вначале ели молча. Я старался ухаживать за моей веселой, шустрой соседкой.

Первые слова, услышанные мною отчетливо среди щелканья челюстей, произнес самый молчаливый и самый значительный здесь персонаж, — Джулио, — второй муж синьоры Ирэн. Это было замечание чисто гастрономического характера по поводу курицы, которую мы ели. До сих пор ничего странного! Но после кулинарного замечания я ждал экономического. Вернувшись с фронта месяц назад, я не прожил дня без подобных разговоров — дома, в гостях, в ресторане, какое бы блюдо ни подавалось, — мясное или растительное, сырое или вареное, простое или ухищренное, — я только и слышал разговоры о дороговизне продуктов. С того дня до этого, когда я пишу, прошло еще пятнадцать месяцев, т.-е. почти 500 дней, т.-е. почта тысяча обедов и ужинов. В течение дня я выслушивал еще рассуждения о дороговизне предметов необходимых и предметов роскоши и, наконец, приготовился выслушивать их в течение всей жизни, до глубокой старости (а хироманты предсказывают мнедлиннейшую жизнь!) сравнения новых цен с ценами 1914 года.

В то время, так как моя мука длилась всего тридцать дней, я к ней еще не привык и с некоторым приятным удивлением прислушивался к словам синьора Джулио. Но больше удивление было впереди... Дверь, через которую вошла горничная, скрипнула. Синьор Пьетро, — человек практический, — заметил, что следовало бы смазать маслом петли. Синьора Ирэн, женщина романтическая, как все полные женщины, нежно сказала: . .

— Точно жалуется на что-то!.. Бедняжка!..

Тогда тот, что предложил мне папиросу во дворе после потопа, тот, что привел меня в это таинственное убежище, тот, кого звали Джионато, как сына Саула, — сказал:

— Ваше замечание, донна Ирэн, меня возвращает к одной из тех проблем, что мучат мой ум в последнее время. Вот к какой: если бы дверь была предметом одушевленным, одаренным фантазией и волей, — предпочла бы она быть открытой или закрытой?

Я посмотрел на него в экстазе. Но никто из присутствующих как будто не удивился духовным мукам Джионато.

— Я, — продолжал он, — разрешаю ее пока только приблизительно: сначала необходимо установить, для чего предназначена дверь по своему существу — для разделения или для соединения? Следуйте за мной! Дверь, когда отверстие для нее прорезано в стене, служит для соединения одной комнаты с другой. Но, затворяясь, она служит образной цели, т.-е. прекращает это соединение, восстанавливая целость стены. Итак, когда она закрыта, — соединение бесполезно, когда открыта, — сама она бесполезна.

Он отхлебнул глоток рубинового кнанти.

Синьор Пьетро напевал каватину из «Дона Пасквале», но его голос снова заглушили слова Джионато:

— Представляя себе дверь предметом одушевленным, мы можем легко вообразить, какие мучения она испытывает от того вечного противоречия, в котором обречена существовать!

Последовало молчание. Очевидно, диалектика Джионато — эксперта в философских вопросах, — не нашла оппонентов.

... В качестве человека практического (не забудьте, что в то время я погряз по уши в делах) я попробовал абстрактную логику Джионато приложить к политике и сказал:

— Ваше неоспоримое заключение, синьор Джионато, может найти курьезное соответствие в существующем социальном строе...

При этих моих словах обедающие странно насторожились и застыли в своих позах: кто с поднятым стаканом в руке, кто, воткнув вилку в кусок, кто с салфеткой у губ. Окаменелые, они не спускали с меня глаз.

На губах Ирэн блуждала материнская улыбка.

— ... И так как мы переживаем трудную, переходную эпоху...

В этом пункте со всех концов стола послышался искусственный кашель. Я неосторожно продолжал:

— ... Мрачная неизвестность, в которую нас швырнула война, — будь то по необходимости, будь то в силу заблуждения...

Гул голосов меня прервал, — но гул веселый:

— Платите!

И еще:

— Платите! Вы должны платить!

— Я, оглушенный, посмотрел на Ирэн. Она слабо меня пыталась защитить:

— Но, ведь, синьор не знает...

— Незнание закона недопустимо! — загремел Пьетро.

— Может быть, вина моя, — сказал Джионато. — Я не предупредил вас. Но вы должны узнать теперь: здесь запрещено под страхом наказания, т.-е. платы за две бутылки, говорить хорошо или плохо, шутя или серьезно, кратко или пространно об условиях современной жизни.

— Божественно! — воскликнул я. — Этот закон мне страшно нравится, и я позволяю себе отказаться от защиты донны Ирэн, и даже, наоборот, требую немедленного приложения кары.

Синьора Ирэн сделала знак горничной, и немедленно появились две бутылки красного вина.

Ассириец, сидевший от меня слева, заметил:

— Но это не уменьшает вины Джианато, по-моему, он тоже должен платить.

Сотрапезники приняли предложение, и пока мое вино обходило стол, горничная принесла две бутылки шампанского за счет Джионато,

— Но не думайте, — сказал сосед, — что этот закон имеет самодовлеющее значение, нет, — он является лишь последствием приложения других, более широких норм, которые являются базой нашего объединения. Здесь, — его голос зазвучал торжественно, — здесь встречаются люди только одной редчайшей категории, т.-е. те редкие персоны, которые по какой-либо причине удовлетворены современным ходом вещей.

— Мне кажется, — возразил я, — что они уж не так редки. Поставщики и недавно разбогатевшие разными способами спекулянты, торговцы модным товаром, социалисты, производители...

— Нет! Нет! — перебил Джионато, — позвольте мне кончить. Я говорю лишь об удовлетворенных, а не о перегруженных материальными благами. Те, что извлекли колоссальные выгоды из современных исторических событий, находятся естественным образом в состоянии тревожном, — это тяжелый успех, обязывающий к интенсивному продолжению деятельности, и, во всяком случае, состояние их не соответствует настроению умов, объединившихся на этом острове блаженных или оазисе философов, — как хотите, называйте...

Наш принцип: удовлетворение малым и охранение личного равновесия среди мировых катастроф. Блестящий пример тому — донна Ирэн. Другие под давлением подобных затруднений упали бы духом совершенно. Она же сумела гениально извлечь из них ясные принципы жизни. Да здравствует донна Ирэн, ее первый и второй мужья!..

Все одушевленно приняли тост за брачный триумвират: кто чокался красным, кто белым, — эти два сверкающие цвета, преобладающие за нашей трапезой, начали, сливаясь, зажигать наши мысли и речи.

Добросовестно поддержав тост, я сказал:

— Рискуя второй раз подвергнуться каре, я сознаюсь, что не понимаю, какие случаи удовлетворения современным положением вещей можно отметить, если синьор Джионато исключает спекулянтов всякого рода...

— Я уже сказал, что они редки, — возразил Джионато, — да и часто весьма скромны. Вот, например, наш досточтимый друг, — он кивнул в сторону священника, — он всегда пил чай без сахару, и прежде этот факт не имел для него никакого специального значения и не создавал ему исключительного положения в обществе. С тех же пор, как все потребители кофе два-три раза в день проклинают сахарин, он наслаждается известной высотой своего положения, в которое его поставила простая привычка, и извлекает из него утонченное, наслаждение, вечно обновляв мое сознанием, что он живет в историческую эпоху сахарина. И это дает ему полное право участвовать в нашей трапезе.

В этот миг священник как раз пил кофе с блюдечка, — как, говорят, делал ex-император Вильгельм (а, впрочем, может быть, это просто сплетня, порожденная войной).

Итак, приподняв от блюдечка разгоряченное лицо он бросил взгляд на меня.

Подали ликеры в большом количестве, — национальные и иностранные.

Тогда, вытерев салфеткой ассирийскую бороду, заговорил мой сосед справа:

— Стоя пред совершенным экземпляром удовлетворенности современным ходом вещей, я почти спрашиваю себя: могу ли я с чистой совестью оставаться среди вас? Мое состояние так сложно, что иногда я думаю, не причислить ли мне себя к завоевателям успеха, справедливо исключенным из этого оазиса. Я — историк, т.-е. — артист, и в качестве такового люблю материалы моих исследований по существу.

Я исследователь средневековья и обожаю средние река, и много лет уже сожалел, что не родился в средние века, во времена Ромула Августа или Алебарда, что не был придворным Карла Великого, как исторический Эджинара, влюбивший в себя Эмму, королевскую дочь. Я ненавижу телефон, мотор, свободный стих, рабочую палату, микроскоп, фрак и парламент. Но вот уже несколько лет чувствую, как медленно, но верно иду или, лучше сказать, возношусь к средневековью моих изучений и моей мечты. Прежде всего, уже больше четырех лет, — с благословенного августа 1914 г. по ноябрь 1918, — я с наслаждением прислушиваюсь к бряцанию военных доспехов, к борьбе рас, к катастрофам. Моя душа взыграла в первую же ночь, когда город утонул во тьме. Когда бастуют трамваи, я с наслаждением хожу по улицам и смотрю на бесполезные рельсы, и надеюсь, что все это со временем навеки провалится в тартарары. Мне нравится сознание, что каждую ночь на улицах города хозяйничает чья-то вооруженная рука и с уверенностью опустошает магазины, как во времена Эриберта Интимиана. И когда я думаю, что все это лишь цветочки, а ягодки впереди, когда предвижу, что сначала наступит промышленная диктатура, а потом революция и, таким образом, на некоторое время (и, конечно, на всю мою жизнь), мы погрузимся в полное средневековье с альтернативой всевозможных воюющих между собой олигархий...

— Платите!.. Платите!.. Платите!...

И не помню уже, какого цвета вино появилось на этот раз.

Я обратился к смеющейся, раздушенной девице или даме, сидящей рядом, и спросил:

— Простите за нескромный вопрос, но чему обязано счастьем вашего присутствия это собрание?

Девица или дама весело расхохоталась и на меня-посмотрела исподлобья взглядом гусыни, осаждаемой вакхическими видениями, — таким знакомым, волнующим взглядом, что я забыл и мой вопрос. Но за нее ответил Джионато:

— В какую бы эпоху ни жила женщина, — это лучшая для нее эпоха. И синьорина присутствует здесь в качестве избранной выразительницы этой святой истины.

Не помню, продолжал ли философ свои рассуждения на эту тему, потому что, сознаюсь, мозг мой не был уже способен следить за логическим развитием его мысли.

Помню только и очень ясно, что в какой-то момент, и совершенно неожиданно, изобилие жидких элементов, препровожденных извне внутрь, заставило меня пожелать восстановления равновесия между мной и вселенной посредством выведения обратно жидких элементов во внешний мир.