Направляясь к Галлерее на одно из моих деловых свиданий, я увидел, что вход в нее загораживает цепь смеющихся солдат. По ту сторону цепи, умеренно шумя, жестикулировала группа каких-то людей.

Немного покричав, они стали один за другим выходить на площадь Скала, где стоял я, и вмешиваться в толпу.

На площади люди шумели уже сильней, и многие, повышая голос, поднимали глаза к дворцу; выстроенному в расцвете эпохи Возрожденья деятельным генуэзцем Томасом Марино для собственной резиденции. В то время, — и сейчас еще, — в нем помещалась городская миланская дума.

Были и такие, что молча пытались протолкаться внутрь Галлереи, но смеющиеся солдаты, выпуская зараз человек по пяти, не впускали ни души. И было математически ясно, что при таком методе действий Галлерея в неопределенный промежуток времени должна будет опустеть совершенно.

Но занять Галлерею или освободить ее не было той главной тезой, которая делила толпу на два лагеря в февральский предобеденный час первого года после войны. Дело шло о знаменах.

Возникла в то время в Италии некая политическая партия под названием «фашизм». Ядро ее составлял еще не растративший недавний пыл военный элемент, и, натурально, новая организация, сразу же стала во враждебную позу перед революционным коммунизмом.

И вот, именно в то самое утро фашисты сожгли красное знамя, а революционеры — в отплату — трехцветное. Но ни те, ни другие, очевидно, не удовлетворились таким образом установленным равновесием.