Читатель! Кто-б ты ни был, мне бы хотелось очутиться с тобой с глазу на глаз, погрузить мой взор в глубину твоего и, сжимая свои руки, шепотом спросить:

— Тебе кажется, что ты живешь? действительно, углубленно и цельно живешь? И эта твоя жизнь осуществила жгучие мечты твоей молодости о прекрасном, грандиозном будущем ?

Совсем уже чуть слышным шепотом хотел бы я тебя еще спросить:

— А у тебя была молодость? Ты чувствовал в недрах твоего тела, в каждой капле крови бушующий, рвущийся наружу поток, готовый воспламенить весь мир?

Чувствовал ли ты когда-нибудь после часов возбужденья, после созерцанья роскошного заката, после чтения стихов, что ты Первый Человек, — первый, погнавший мир и жизнь?

И не показалась тебе тогда убогой эта жизнь? Не показался тесным этот мир? И не возжаждал ли тогда ты смерти от любви к жизни? Не испытал алчбы Александра, взирающего па далекий горизонт?

Вот о чем хотел бы я спросить тебя, подлый читатель, усталое ничтожество, склонившееся над этими страницами. Ты прислушиваешься к пульсу чужой жизни, потому что сам инертен и не умеешь жить за собственный счет.

И не кажется тебе актом подлым, подлейшим, гнуснейшим, совершаемое тобой сейчас?

Ты сидишь, — перед тобой эти сброшюрованные листы; они испещрены черными знаками, ты их пробе таешь глазами, и твоя душонка радуется или хнычет, видит ярко или в тумане, — в зависимости от того, как знаки подхлестывают твое сонное воображение. И, читая, ты думаешь, что живешь... Оставив книгу, ты будешь с презрением смотреть на пошляка, который не «в курсе», который не знаком с психологией, который не питает свой ум литературой. И скажешь про себя: «Я — высший тип, утонченный мыслитель, духовный аристократ!.. Вокруг меня вращается мир, созданный для меня, и когда мне не понравится порядок вещей, — дам режиссеру пинка и переделаю все по-своему. Так я повелеваю и развлекаюсь, и в моем доме вы увидите только репродукции великих произведений и прекрасные издания великих писателей.

Высокий воротник и туманные речи — отличительные знаки моего достоинства; я управляю временем и разумом; я — царь вечности!

Ты так говоришь, подлый читатель? Возможно... Я полагаю, я представляю себе, я этого хочу. Потому что говорю только для тебя и хочу видеть тебя здесь рядом, чтобы ты чувствовал на твоем лице горячее дыханье моего презренья.

И я тебя презираю, о, читатель, презираю тебя по одной страшной отвратительной причине, болезненно терзающей меня: презираю потому, что я похож на тебя, потому, что я почти что ты, о, читатель, — может быть, даже ты...

Ну, что же? Видишь, я принимаю твой удел! Принимаю без страха, как ни печален он, — о, впивающий мои слова! Я не боюсь за мои вопросы. Чтобы заставить себя и ответить на них. Я стал писать, или, лучше сказать, я стал кричать с этих страниц.

И спрашиваю себя еще раз, но уже громким голосом: — Ты полагаешь, что живешь? Живешь напряженно, углубленно и полномерно?

Отвечаю: нет, я не думаю, что, живу напряженно, углубленно, полномерно. Я подлец, как вое, ничтожество, кретин.

В моей комнате весь мир разрисован: карточные мужчины, ватные женщины, дымные горы. Я расставил все это добро в строгом порядке, и в иные солнечные дни у меня бывает очень красиво, и я остаюсь здесь один. Здесь вся моя вселенная, вся моя жизнь. Каждый день я молюсь моим пенатам и плюю из окна на макушки прохожих, у которых нет маленькой искусственной вселенной, грациозной, как моя.

Там мое царство, ах, если бы видел ты, что это за прелесть! Однажды, встав в величественную позу Зевса громовержца, я скажу моим марионеткам: берегитесь! Я — ваш бог и хозяин, ваш творец и разрушитель; я могу вас переставлять по капризу и вдребезги расколоть, когда захочу.

Например, тебя, рогатый шут, хвастливо красующийся на площадке лестницы, я могу запереть в ящик, а тебя, бесстыжая танцовщица-жеманница с картонно-розовыми щёками, просто вышвырну за окошко.

Иногда же, напротив, — я вхожу туда, скучающий, напевая арию из Фауста, закрываю окна и, чтобы придать сцене таинственную меланхоличность, засыпаю ее серой сумеречной пылью, глубоко усаживаюсь в кресло, кривлю рот и, устремив к небу взор, проливаю горячие слезы над тщетою познанья, над обманами мира.

Классик я или романтик, — какое дело! Я — вечный маленький ребенок, играющий у себя в комнате и говорящий себе во утешенье: на улице слишком холодно, и там рыщут волки!

***

Я... вы догадались, кто я... Я — поэт... Это — замечательная раса, с ней стоит познакомиться. И я тебе расскажу историю нашего прародителя, — это такая комическая история, что я никогда не смогу ее забыть. Однажды некий человек подвязал сандалии, накинул плащ, вышел из дому и направился на восток с целью завоевать мир. Грандиозные идеи бурлили у него в мозгу. Его широкое сердце было шире вселенной. Он думал: я завоюю такое огромное царство, что мои вестники поседеют раньше, чем достигнут границ с моими приказаньями. Я завладею такими колоссальными сокровищами, что можно будет засыпать целое озеро золотыми монетами, если мне захочется; однажды я возьму всех белых женщин на их постелях цвета морской волны; поражу там, на горах, самых страшных непобедимых врагов одной огневой стрелой моего взгляда. Сейчас я маленький бедняк, у меня нет ничего, кроме плаща на плечах, но мои мысли всесильны, я хочу стать повелителем всего, что существует и живет.

...Этот человек пришел в один город и, когда объявил, что хочет быть королем и вести войска на войну, чтобы завоевать царство, — все стали хохотать ему в лицо.

Тогда, решив наказать этот город, когда станет королем, он пошел в другой, где произошло то же самое. И так обошел он весь мир, и везде смеялись над ним, и подавали милостыню, как нищему-безумцу.

Наконец, очутился он однажды перед дверью собственного дома. Все осталось по-прежнему: только износились сандалии, продырявился плащ и поседела голова. Он вошел в дверь и подумал: «Никто не хотел последовать за мной! Я не сумел выставить на фронт ни одного полка, не захватил никаких сокровищ. Никогда мне не быть, верно, повелителем мира!

Тогда принялся он размышлять о своей судьбе и ходил печальный несколько дней.

Но как-то утром — в марте, когда на полях зажелтели первые одуванчики, он встал веселый и сказал самому себе: «Наконец, мне стал ясен мой удел. Я был слепцом, когда пошел завоевывать власть над миром. Тот мир, что я считал реальным, подлинным, высшим, — только обманчивый покров над пустотой, мир торгашей и мясников; подлинный мир мне может открыться только во мне самом, в моей идее, в последней моей глубине, и я его самодержавный повелитель».

И седовласый человек зажег фонарь и пошел искать мир подлинный, глубокий, совершенный.

И этот человек — запомните хорошенько! — был праотцем всех поэтов, философов и мечтателей.

Он основал династию тех, кто, не обладая ни одним клочком реального мира, создают ежедневно сотни маленьких вселенных.

И я, и ты, читатель, и все наши товарищи, — мы последние правнуки человека, который не смог стать императором.