Отец не мог обвинить мальчика во лжи; он кивнул головою, и краска стыда выступила на его исхудалых щеках. Мать заставила мальчика замолчать, но она поняла, охваченная смертельным ужасом, что муж скрыл от нее беду. После еды она выпроводила детей и с долгим печальным взором положила Витгофу руки на плечи. Он не был в состоянии дольше выдерживать свою роль и во всем сознался; до самого возвращения детей с улицы, они просидели в унылой темной комнате, склонив седеющие головы под гнетом общего несчастия.

А нищета, подобно упорному, злому пауку, все теснее плела свою черную сеть, неотвратимо охватывавшую несчастную семью. Недоставало самого необходимого, а в спальне, на окнах которой утренний мороз разрисовывал нежные цветы, лежала то в жару, то в полу-бесчувственном состоянии маленькая больная, держа на руках сверток из лоскутьев, изображавший собою куклу. Маленькое создание, успевшее лишь заглянуть в жизнь, полную горя и нужды, с тем, чтобы вскоре совсем уйти из нее, таило в своем сердечке избыток любви и нежности, которому необходимо было на что-нибудь излиться. Воображение ее изукрасило сверток лоскутков, и ни одному ребенку богатых родителей не доставляла бо́льшего удовольствия самая дорогая кукла.

Желая доставить какое-нибудь облегчение своей любимице, Витгоф удваивал усилия; порою он помогал перетаскивать материал на постройках, но, вследствие слабости сил, он никогда не мог долго работать. Особенно терзала его одна мысль: больная мучительно жаждала апельсинов и постоянно просила их; это было, конечно, во время бреда, так как в полном сознании она никогда не решилась бы высказать такого неслыханного, дерзновенного желания. Витгоф невыразимо страдал от невозможности исполнить это желание больного ребенка. Он осмелился зайти в магазин колониальных товаров, где фрукты лежали массами в бочонках, и попросил хозяина дать ему два-три залежавшихся и уже несколько попорченных плода для его больной девочки. Торговец, оглядев его изумленным взором, заставил его повторить просьбу, изложенную бедняком несколько сбивчиво и неясно; когда же смысл ее стал ему понятен, он воскликнул, что подобного бесстыдства ему никогда еще не случалось встречать! Люди просят, чтобы им подавали милостыню деликатесами! Во всяком случае изобретатель такой моды заслуживает быть вышвырнутым за дверь.

Он схватил старика за плечи и вытолкнул его на улицу; хорошо еще, что по близости не оказалось полицейского. Подавленный стыдом, Витгоф быстро удалился и, дойдя до бульвара, почти упал на скамью. Он понял вдруг с ужасающей ясностью, что если не случится чуда, то в течение недели его семья должна неминуемо погибнуть. Дети так ослабели, что за последние дни они почти уже не встают с постели. Среди громадного города его охватил смертельный ужас полного одиночества; ему хотелось крикнуть, молить о помощи, но он побоялся, что его осмеют, пожалуй даже — арестуют. К чему такой вызов, если можно прибегнуть к немой мольбе? Правда, нищенствовать запрещено, но никто не запретит ему поставить рядом с собою шляпу, в которую проходящие мимо люди могут опустить несколько грошей.

Многие проходили по бульвару, но никто не обратил внимания на неподвижно сидевшего человека; господин представительной наружности приостановился, пошарил-было у себя в пальто, но, не найдя мелочи в боковом кармане, счел слишком затруднительным доставать кошелек, и потому, пожав плечами, прошел далее. Прошли под руку двое молодых людей — из воспитанников привилегированных учебных заведений; несмотря на сравнительно ранний час, они были уже не совсем трезвы и громко разговаривали, часто употребляя прилагательные в превосходной степени, что составляет отличительное свойство юнцов. Один из них счел остроумным сбить тросточкою шляпу со скамьи и отшвырнуть ее в кусты, вслед за чем они со смехом удалились. Витгоф поднял свой старенький, пострадавший от удара тростью головной убор и снова положил его рядом с собою на скамью.

Проходили часы; пошел холодный мелкий дождь, а Витгоф все сидел, сдвинув худые колени, продрогшие насквозь от сырости и холода. Его старый крашеный сюртук промок от дождя; на жилистой шее и возле худых кистей рук образовались лиловые подтёки. Его редкие волосы прилипли к вискам, а лицо, под гнетом физического страдания и нравственных мук, становилось все мрачнее, безнадежнее, отчаяннее.

Молоденькая барышня, несшая на руке папку с нотами, а на плече дождевой зонтик, на фоне которого выделялось, как в рамке, ее свежее, миловидное лицо, быстро прошла мимо Витгофа, затем повернула и замедлила шаги, не решаясь предложить ему подаяние; ее пугало страдальческое выражение его лица. Наконец, она остановилась и вопросительно посмотрела на него.

Это была премиленькая девочка с моцартовскою косою в чистосердечными синими глазами; старик робко и смиренно улыбнулся в ответ на ее взгляд, чтобы этим ободрить ее.

Увидев эту улыбку, осветившую лицо дрожащего от холода человека, она расхрабрилась.

— Вот, пожалуйста, возьмите, — заторопилась она, доставая из кармана кофточки мелочь, — к сожалению, у меня больше нет... Но, может быть, вы не откажетесь взять мой завтрак? Да? Вот это мило с вашей стороны; вы мне доставите этим большое удовольствие, — болтала она, доставая из папки довольно большой сверток. — Только вам не следует здесь дольше оставаться; мама говорит, что сырость очень вредна для здоровья, можно схватить насморк... Всего хорошего! Извините, я спешу на урок...

Витгоф поднялся со скамьи и поспешно зашагал домой. В каждом добром деле заключается тайное благословение, разрешающее и умиротворяющее. Городской бульвар опустел под дождем; тело Витгофа промокло и окоченело, но он чувствовал, как в сердце у него затеплился остаток надежды, зажженный сострадательным взором синих глаз маленькой барышни.

Он зашел во фруктовый магазин и купил для своей любимицы три чудных апельсина; затем быстро стал подниматься по лестнице, с усилием переводя дух.

Холодная, неуютная комната была погружена в ранний сумрак осеннего вечера. Он не без страха переступил порог, боясь найти детей голодными в их постелях, быть может — уже умершими от истощения, с застывшими, заострившимися личиками. А может быть, для них нашлась в течение дня корка хлеба и теперь мать увела их куда-нибудь с собою?

Комната была пуста; только больная девочка спала лихорадочным сном, прижимая к себе свою куклу и зарывшись головою в подушку. Отец не захотел тревожить ребенка и присел у холодной печки, вздрагивая от озноба, так как платья для смены у него не было. Через несколько времени вернулась жена с детьми; младшие плаксиво просили есть, и мать сердитым, безнадежным голосом крикнула им, чтобы они замолчали.

Она почти не обратила внимания на мужа; ей казалось совершенно естественным, что он возвратился с пустыми руками. Под влиянием крайней нужды, бедная женщина начинала озлобляться; очевидно, она поработала через силу, так как, оттолкнув цеплявшихся за ее юбку детей, она, тяжело дыша, в изнеможении опустилась на постель.

Тем временем Витгоф ощупью нашел жестяной подсвечник и зажег остававшийся в нем огарок; затем он позвал детей и выложил перед ними закуску, заключавшуюся в свертке.

Проголодавшиеся дети шумно заработали челюстями, что привело в себя г-жу Витгоф; она приподнялась на локтях, встала и подошла к столу, вопросительно глядя на мужа.

— Это милостыня, — объявил Витгоф с тихою, покорною улыбкой, — но ее подало мне милое дитя... Да благословит ее Бог! — Он подвинул один из кусков жене, и та с жадностью принялась есть. Даже больная приподнялась и молча смотрела на ужинавших; Витгоф поспешно встал и, подойдя со свечою в руках к постели больной, положил на жалкое одеяло круглые, золотистые апельсины, покатившиеся по нем как золотые шары.

Девочка безмолвно глядела на желанное сокровище; затем она судорожно прижала к сердцу куклу и все ее худенькое тело затрепетало от радости.

— Знаешь, Лиза, — проговорила она как в полусне, — теперь, после такой радости, мы с тобою можем и умереть...

При этих словах ее бледное, грустное личико озарилось таким солнечным лучом невыразимого блаженства, что оно казалось просветленным. Мать опустилась на стул, закрыв лицо загрубевшими от работы руками; у Витгофа, терпеливо переносившего до сих пор каждое горе, каждое лишение — внутри словно что-то оборвалось. То, чего не могло сделать никакое страдание — сделала эта улыбка, мелькнувшая на исхудалом личике близкого к смерти ребенка. Порыв восторга, так безжалостно изобличившего их нищету, вспышка счастья, которым могут пользоваться другие, менее обделенные судьбою дети, — надломили его в самом основании, нанесли ему последний, смертельный удар. Он подавил слезы, расправил руки, как человек, намеревающийся поднять тяжесть, и встал на ноги; он покончил со всеми колебаниями, и с ним самим — все кончено.

Его обступили дети, дуя на свои окоченевшие пальцы и прося его развести огонь; он сейчас же согласился, но велел им прежде лечь, обещая не пожалеть сегодня угля и так натопить печь, чтобы им не пришлось зябнуть ночью.

Он сильным движением поднял старое ведро и вскоре вернулся, таща в нем угли; дети забились тем временем под рваныя одеяла и с любопытством следили за тем, как отец, растопив лучину, наложил сверх нея угольев. Вскоре в печке начало потрескивать; сквозь ея изломанную дверцу виднелось яркое пламя, отблеск котораго ложился полосами на потолок. Вспыхивавшие угли озаряли порою угол комнаты с детскими кроватями и лица укутанных в тряпье и тесно прижавшихся друг к другу ребятишек, наслаждавшихся видом пламени.

Скоро теплота усыпила ихъ; только темные задумчивые глаза больной девочки долго и понятливо следили за перебегающими струйками огня, но наконец и они сомкнулись сном.

Когда послышалось тихое, ровное дыхание заснувших детей, Витгоф придвинул к самой печке деревянную скамеечку и усадил жену рядом с собою.

— Забудь на сегодня все заботы, — проговорил он ласково, — отогрейся... Видишь, как растопилась печка; в комнате стало уютнее, только ветер дует сквозь разбитое стекло...

Он отыскал какое-то тряпье и тщательно заткнул отверстие в окне, также как и щель у порога, сквозь которую проходил воздух.

Женщина боролась со сном и щурила глаза; он присел рядом с нею и обнял ее рукою.

— Что это с тобой? — проговорила она: — ты ныньче так глядишь на меня, точно мы оба молоды, здоровы и счастливы, как в тот год, когда мы повенчались.

Он не сразу отвечал, но подсыпал еще угольев в раскаленную до красна печь, втискивая туда связку лучин.

— Да, хорошо тогда жилось, — ответил он, тихо прижимаясь щекою к ее щеке и наклоняясь к самому ее уху:—ты была красавицей, и влюбился я в тебя до погибели. А свадьбу нашу помнишь? Ты хотела отпраздновать ее в деревне, и хозяева все устроили честь-честью. Помнишь, в зале были развешаны гирлянды из зелени по стенам и над дверями... А по дороге в церковь была устроена арка из ветвей.

— Да, чудесно было, — прошептала женщина и опустила с полусмущенною улыбкою свою усталую голову на плечо мужа, собираясь заснуть.

— А помнишь, сколько времени сидели за ужином, говорили речи, пили за наше здоровье? — продолжал он, между тем как ею все более и более овладевала дремота. — А потом, покуда все другие играли в кегли, мы пошли с тобою в лес — мужем и женою, и ты так конфузилась и робела, точно я был чужой человек. Мы спустились к речке и сели на траве — плечом к плечу, как теперь...

Голос его становился все глуше, дыхание женщины — все ровнее и тише. — Помнишь, солнце всходило над рекою, птицы заливались в кустах и все горело, как в огне...

Комната тоже горела, как в огне. Из раскаленной, трещавшей печи струилась одуряющая, удушливая жара. Витгоф бесшумно протянул руку и — раз, два — плотно завернул клапан затвора...

Он проснулся, пробужденный струею холодного воздуха; в висках у него стучало, — он задыхался. Жена, бывшая сильнее его — первая опомнилась от угара и растворила окно, в которое клубился удушливый пар от каменного угля; с улицы вливалась в комнату волна холодного воздуха. Тяжело дыша, жена с ужасом исподлобья глядела на него заплаканными глазами. Она указала ему резким повелительным движением на кровать; он повиновался и, дотащившись до нее, бессильно упал на соломенный тюфяк.

Она, шатаясь, подошла к нему и, опустившись с ним рядом, отерла с его лба испарину, вызванную удушьем и головокружением.

— Дети не должны умереть, слышишь?.. — шептала она, борясь с обмороком: — мы должны выдержать, должны заставить людей помочь нам. Все еще поправится. Мужайся, надейся на Бога... вдруг выиграем в лотерею или... или сама графиня после благотворительного бала... денег, много денег дают такие балы и... польза от них... большая, боль...

Мысли ее спутались, но это было лишь на несколько мгновений. Несмотря на полное изнеможение, он уловил смысл ее слов.

— Да, — повторил он, как бы утешая себя, — надо заставить людей помочь нам, надо заставить их... И дети должны жить; пусть из них выйдут хорошие, честные люди, и ты должна жить для детей, моя бедная, добрая жена...

Но она еще не верила его словам, — с трудом стащила она на пол матрац и легла на него, между детскими кроватями и накалившейся печью, защищая их собственным телом.

———

Эта ночь сменилась холодным, сырым осенним днем. Над морем домов еще более сгустился туман, и люди суетливо двигались среди этой сырости, подгоняемые тяжелою борьбою за существование. На мосту, перекинутом чрез широкую, лениво струящуюся реку, движение было несколько меньше, чем на близлежащих улицах. В ту минуту, как сильный порыв ветра заколебал зонтики пешеходов и даже поднял легкую рябь на черной поверхности реки, какой-то прохожий, положив на перила моста записку, к которой был привязан камень, с трудом перелез через перила и, кинувшись вниз головою, исчез под водою. Некоторые из проходивших по мосту остановились и, махая зонтиками, принялись звать на помощь; другие кинулись к перилам, которые вскоре были облеплены темною массою народа на всем своем протяжении. Немедленно был сброшен спасательный круг, закачавшийся на воде: двое мужчин отвязали лодку от большой барки с овощами и принялись за поиски; но бросившийся в воду человек не показывался на ее поверхности.