Только час спустя, с помощью багров, было втащено в лодку нечто темное, намокшее, похожее скорее на сверток старого платья, нежели на человеческое тело.

Полицейский, заметивший еще вначале записку с привязанным к ней камнем, немедленно отправился с нею в ближайший полицейский участок, чтобы передать ее своему непосредственному начальству.

На четвертушке простой бумаги было выведено несколько дрожащим, каллиграфическим почерком:

„Дорогие сограждане, у меня много детей, и никто не дает мне работы, так как никто не верит, как плохо нам живется. Я рад был бы пожить еще, но я стар и слаб здоровьем. Потому я и бросаюсь в воду, чтобы вы убедились, как велика наша нужда. Сжальтесь над моею женою и детьми, помогите им и простите меня. — Витгоф“.

У блюстителя порядка невольно вырвалось, тотчас же подавленное им, выражение сострадания.

— Надеюсь, что никто не прочел этой записки? — сурово обратился он к полицейскому.

И когда тот ответил отрицательно, он прибавил:

— Записка останется здесь, и в протокол, конечно, не будет внесена. Узнай о ней кто-нибудь из газетчиков — вот был бы желанный материал для радикальных листков! На это не очень благосклонно посмотрели бы свыше, так как страна кишит недовольными и смутьянами, первая задача которых — отравлять жизнь вашему достойному всяких похвал правительству.

Когда, окруженная детьми, г-жа Витгоф, с сухими глазами, стояла внизу лестницы, по которой носильщики с трудом протащили к выходу узкий гроб из еловых досок, до нее донесся с улицы смутный гул голосов. Выстроившись рядами, как войско, там стояли массы людей в самых разнообразных костюмах, но у каждого был в петлице красный бумажный цветок. Когда погребальное шествие тронулось, они, повинуясь команде, двинулись вслед за ним упорными, молчаливыми, плотно сомкнутыми рядами. По дороге толпа все увеличивалась, и молодой священник не без тревоги поглядывал на сборище, опасаясь последствий готовящейся демонстрации.

Появление его на похоронах являлось актом гражданского мужества, так как старшие священники единогласно отказались дать последнее напутствие самоубийце. Молодому проповеднику весьма недвусмысленно дали понять, что он из принципа должен отказаться от всякого проявления самостоятельности. Но страх перед людьми не ввел его в заблуждение; совесть говорила ему, что он обязан совершить последнее дело любви по отношению к бедняку, нужду которого он знал и жизнь которого была отравлена горем, нищетою, унижениями всякого рода.

Окружая черную, зияющую могилу, полуприкрытую досками, временно поддерживавшими гроб, теснилась возбужденная толпа, а позади видны были блестящие каски многочисленных полицейских.

Священник, подняв глаза к небу, прочел перед теснившимися среди могил краткие слова вечной любви, между тем как бледный осенний луч солнца золотил разрыхленные комья влажной земли. Бросив три пригоршни земли на крышку гроба, он отошел.

Тотчас же место его занял невысокий человек с бледным от волнения лицом и горящими глазами. Сделав движение рукою, державшей мягкую войлочную шляпу, он возвысил голос:

— Братья! Сограждане! Единомышленники!..

Ему не дали продолжать; двое полицейских кинулись к нему, обхватили его руками и стащили с возвышения; послышались крики, свистки, и полиция, окружив демонстрантов, погнала их к выходу. Среди могил произошла дикая свалка; отдельные группы пытались удержать позицию, но поток бегущих увлекал их за собою; внезапно распространился слух, что у ворот кладбища их ожидает большой конный отряд полицейских.

Собравшиеся спешили разойтись, шумно очищая поле сражения. Среди замедливших был и священник, к которому, против его желания, присоединился полицейский офицер, заведывавший тем участком, в котором жил покойный Витгоф.

Блюститель порядка высказал свое удовольствие по поводу полученного им своевременного извещения, благодаря которому властям во́-время удалось прекратить беспорядок. Он изумлялся духу возмущения, воцарившемуся среди массе, и не понимал, каким образом в лоне благоустроенного германского государства, обладающего превосходною военною силой, могла развиться партия, желавшая ниспровержения всяких основ? Он вскоре рассчитывает получить значительное повышение, а следовательно — возможность бороться с этим злом, и поэтому желал бы слышать из уст священника, кто виновен в том, что на гладкой поверхности общественного порядка появляются такие мутные пузыри?

— Мне думается, что мы с вами разойдемся в воззрениях, — ответил кандидат; — мы стоим на скользкой поверхности: это говорит нам не только наша совесть, общая тревога и недовольство, но тоже обнаруживается и множеством признаков, невидных лишь слепому. Кто не чувствует неуверенности, неустойчивости всех отношений, взаимного озлобления и непонимания, уклонения от правил нравственности, недостатка честности и доверия в делах промышленности и торговли? Такое положение вещей создало среди молодежи целую группу людей, глумящихся над честью, уважением к женщине и старикам, отрекшихся от всяких идеалов; людей, признающих вместо рыцарей духа — рыцарей наживы. Стремление к легкой громадной наживе убило в гражданах дух чести; среди чиновного, даже среди военного сословия—она клонится к упадку. Наше поколение считает грех — шуткою, а искупление — бреднями. Когда свершилась воочию великая мечта объединения германского народа, мы думали, что все уже достигнуто, но мы слишком понадеялись на свои силы, слишком мало заботились о духовной стороне, и теперь нам грозит другая — быть может худшая — внутренняя опасность.

— Каким же путем нам возможно было бы избежать ее? — спросил с резким смехом полицейский офицер. — Насколько я понимаю, вы предсказываете всякие ужасы. Где же, по вашему, путь спасения?

— В возвращении к Богу истинной любви, — ответил священник серьезно. — Во время войны за освобождение германский народ приносил всякие жертвы: люди отдавали жизнь и имущество, богачи — свои уборы, бедная крестьянка — тонкое обручальное колечко; теперь мы должны пробудиться к самосознанию, начать борьбу со злом, живущим в нас самих, и побороть врага, худшего из всех, свившего себе гнездо в сердце каждого народа, судьбою которого он располагает по усмотрению, врага, зовущегося грехом! Государство достигло наибольшего в смысле внешнего благоустройства, в использовании сил служащих ему людей, в подавлении и урезывании всего самобытного; оно сильно и могущественно в применении наказания и опеки, но слишком слабо для того, чтобы защитить старцев, жен и детей, и обеспечить человеческое существование тем из своих граждан, которые уже не в силах работать. Покуда государство допускает умирать с голоду честного, работящего отца семейства — его устройство не может считаться совершенным. Пусть имущие помогут неимущим, пусть правящие пожертвуют устаревшими учреждениями, оскорбительными формами и привилегиями в угоду духу любви, долженствующему сгладить неравенство общественного положения среди людей. Любовь к ближнему, осуществленная на деле, сделает экономию по части применения полицейских и иных обуздательных мер; она же, эта деятельная любовь, обезоружит и ненавистных вам социал-демократов.

— Вы заблуждаетесь, ваше преподобие, — ответил не без раздражения полицейский офицер: — палка на них нужна, палка — и ничего более! Честь имею кланяться.

Он приложил руку к козырьку и зашагал далее. Толпа рассеялась; в поле мальчишки пускали своих змеев; вдали, за тонкою завесой осеннего тумана, слышался барабанный бой и сигналы горнистов; за нею лежали казармы, тюрьмы, дома, для умалишенных, кладбища. Далее, захватывая громадные, тесно застроенные квадратные пространства, распростерлись переполненные рабочие кварталы — приют злополучного пролетариата.

Из облака дыма и тумана выступали высокие трубы, башни, масса крыш, сверкающие куполы, и оттуда несся несмолкаемый глухой гул, похожий на стон чудовища.

Глаза священника покоились почти с нежностью на густом облаке, скрывавшем поприще, на котором он призван был потрудиться. Перед ним лежала арена тяжелой, великой борьбы за существование, и он, с минуту передохнув, бодро зашагал вперед...