Прежде всего, да будет жертвою всесожжения кастовая, как и всякая другая, гордость, для того, чтобы все различия в смысле образования, происхождения, состояния — легче сглаживались, лучше уживались между собою! В такой смягчающей атмосфере эгоизм, нетерпимость, во всех своих безобразных проявлениях, эти рассадники нищеты, — должны атрофироваться. Тогда разделяющая народы ненависть — станет братством, всякого рода угнетение — свободою...

Он распахнул окно, чтобы освежить пылающий лоб влажным осенним воздухом. Вдали, среди тумана, над современным Содомом поднималась примирительная радуга, между тем как над шумною суетою города, в которой тонули предсмертные стоны гибнущих, над его кровлями и стенами — стояло кровавое зарево заката.

Дело по обвинению старшего сына Витгофа в воровстве было, наконец, назначено к слушанию; откладывание его и без того уже повлияло на здоровье мальчика. Днем и ночью его преследовала мысль: „неужели меня не отпустят? Неужели засадят в тюрьму“? Кандидат надеялся, что мальчик отделается выговором; он пользовался этим временем, чтобы посеять в душе его семена добра и отвращения к неправде.

Миновав лабиринт лестниц и переходов в громадном здании суда, Витгоф с сыном очутились, наконец, в длинном пустом коридоре перед дверью, на которой виднелась надпись: „Отделение III“. Служитель объяснил им, что теперь слушается другое дело, а им придется здесь подождать, покуда их не вызовут. Из окна открывался вид на красные кирпичные стены, решетчатые окна и сумрачные кровли, на которых лежал налет копоти и сырости. По коридору сновали озабоченные, кого-то ищущие, о чем-то спрашивающие люди, проходили чины судебного ведомства в форме, чиновники со связками бумаг под мышкою, полицейские, ведшие обвиняемого, на котором уже были наручники, хотя преступление его еще оставалось недоказанным, и тем не менее его, на потеху зевакам, вели в таком виде на допрос к судебному следователю.

Мальчик в робком ожидании прижимался к отцу, и сам Витгоф, никогда не бывавший на суде, чувствовал испуг и неуверенность в виду этой сложной машины, действующей, конечно, со строгою справедливостью, но бесконтрольно предающей в руки состоящих при ней людей — честь и судьбу тех, кого она зацепила своими колесами.

Прошло около получаса; наконец он услышал свое имя, настолько громко произнесенное, что он вздрогнул. Перед ним, с бумагою в руке, стоял служитель.

— Куда вы запропали? — грубо крикнул он. — Снимите шляпу и ступайте за мною!

Дверь отворилась, и Витгоф с сыном очутились в комнате средних размеров. Низкая перегородка отделяла часть комнаты для свидетелей; в большей половине ее, где не было ни стульев, ни скамьи, возвышался крытый зеленым стол, заваленный актами, среди которых стояло деревянное Распятие с медною фигурою Спасителя. За столом сидел пожилой господин в золотых очках, раздраженно разглядывавший входивших; по обеим сторонам его чинно, со скучающими лицами, восседали двое присяжных. За нижним концом стола помещался писец, за верхним — молодой человек во фраке, разглаживавший свои выхоленные усы и бросавший вокруг дерзкие взгляды. На скамье свидетелей находились: полицейский, помощник священника, а также истец — пожилой лысый господин в теплой шубе, которую он не снял, несмотря на жару в комнате. Далее толпились многие из жильцов их дома, привлеченные любопытством; среди них виднелись даже женщины с корзинами для провизии.

Мальчику приказали подойти к столу; он, дрожа, повиновался, между тем как свидетелей приводили к присяге; председательствующий, сняв шапочку, монотонно прочел ее текст, повторенный свидетелями; затем приступили к допросу. Мальчик со слезами повинился; священник дал самые благоприятные для него показания, упомянул о безукоризненной честности всей семьи, прибавил также, что мальчик провинился вследствие преувеличенного стремления облегчить нищету домашних.

Во время его речи, молодой человек, фигурировавший в роли обвинителя, делал такие презрительные мины и смотрел на священника с таким презрительным состраданием, что при других обстоятельствах его поведение могло бы назваться наглостью. Оба они с первой минуты почувствовали антипатию друг к другу, но здесь представитель правосудия чувствовал себя в безопасности, в виду большого штрафа, грозящего свидетелям за всякое проявление неудовольствия с их стороны.

Пожилой господин показал, что у него уже не впервые пропадают голуби, а в тот день он сам случайно был свидетелем кражи. Голуби его были весьма редкой породы, а их разведение — его любимым занятием, можно сказать — его единственною радостью на земле...

У бедного старого господина имелись, помимо этой единственной страсти, и кое-какие другие радости — в образе фигуранток маленького театра в предместьи, но в данном случае он предпочел поставить на вид исключительно свою любовь к голубям. Показание старичка, жестоко потревоженного в своем невинном занятии, вызвало общее сочувствие к нему в толпе слушателей.

По знаку председательствующего, с места поднялся колкий молодой человек.

Прежде всего он обязан энергично протестовать против показаний одного свидетеля, — тут он сделал небрежное движение рукою в сторону помощника священника, — которому, очевидно, желательно, чтобы обвиняемый вышел сухим из воды... Эти показания отличаются не только явным лицеприятием, но и полной нелогичностью. Он не намерен доискиваться, была ли нищета родителей незаслуженною, или они бедствуют по своей собственной вине; но причиною преступления не могла быть нужда: мальчик украл бы хлеб, а не ценных голубей, составлявших единственную радость всеми уважаемого господина на закате дней его. Но более всего ему представляется достойным кары самый способ, употребленный обвиняемым для завладения чужой собственностью: это — не простой, сравнительно честный, удар камнем, но хитро расставленный силок. Мальчик, хотя находящийся еще в школьном возрасте, очевидно, уже испорчен, и только чувствительное наказание может послужить к его исправлению, заставить его одуматься. В виду таких обстоятельств, он предлагает присудить его к двухнедельному тюремному заключению.

Во время этой речи двое присяжных, недалеких малых из ремесленного сословия, не спускали глаз с обвиняемого и по временам укоризненно качали головами, словно дивясь раскрывавшейся перед ними глубине испорченности мальчика, который, всхлипывая, стоял перед ними. Председательствующий раздраженно откинулся на спинку кресла, шепнул два слова присяжным, и прежде чем те успели ответить, мальчик уже был присужден к шестидневному аресту.

Служитель, открыв дверь, провозгласил имена лиц, участвующих в следующем судебном разбирательстве, между тем как потрясенный приговором мальчик должен был опереться на отца; оба они были поражены несчастным исходом дела, и не скоро удалось священнику успокоить их. Мальчик несколько пришел в себя, узнав, что его арестуют не сейчас и что ему придется отсидеть свой срок впоследствии. На прощанье кандидат смерил серьезным, почти печальным взором судей и истца, видимо почувствовавшего себя неловко под этим взглядом, так как он поспешил ускользнуть. Дорогою священник с горечью задал себе вопрос: для чего существуют судьи, присяжные и стряпчие, если они не в состоянии примирить закон с чувством справедливости, неспособны постановить самостоятельный приговор, не заботясь о мертвой букве?

Эти мысли тревожили его, покуда расходились зрители, из которых многие бросали недружелюбные взгляды на Витгофа и его сына. Некоторые из жильцов дома, дружившие до сих пор с бедною семьей, теперь прекратили с нею сношения, так как большинство людей стыдится не греха, но понесенной за него кары.

Напряжение, поддерживавшее Витгофа и его жену до дня судебного дела, сразу сменилось полным упадком сил; после злосчастного приговора они чувствовали себя уничтоженными, запятнанными, отверженными.

Антон, приятель их, после неприятного происшествия в доме его хозяина, больше не показывался у них; жизненная бодрость, способность к работе, здоровье — еще быстрее пошли на убыль. Витгоф начал кашлять и с усилием взбирался, задыхаясь, на свою крутую лестницу. Думая, что дни его сочтены, он отправился к врачу для бедных. Долго пришлось ему ожидать в приемной — пустой комнате, где сильно пахло карболкой, и на скамьях, вдоль стен, сидели унылые фигуры: мужчины в повязках, старушки с зонтиками на глазах, женщины из рабочего класса, укачивавшие бледных, с восковыми, апатичными лицами детей. Рядом с Витгофом оказалась девушка лет двадцати, бедно, но очень чисто и прилично одетая. Ее черные фильдекосовые перчатки были много стираны и чинены; у нее были блестящие, печальные глаза и нежное, исхудалое личико. Сквозь тонкую стену слышался по временам сердитый голос врача; после недолгих промежутков дверь открывалась и высовывалось круглое, раздраженное лицо, с очками на носу, после чего дождавшийся своей очереди пациент поспешно поднимался и исчезал в соседней комнате. Доктор, очевидно, знал цену времени, и вскоре в приемной остались только Витгоф и больная девушка.

Войдя в кабинет, писец увидел перед собою низенького человека с непомерно большою головой и мрачным лицом, который, сдвинув очки на лоб, воззрился в пациента своими светлыми, водянистыми глазами.

— Сюртук долой! Садитесь. Профессия?.. Женат? Сколько детей? — Он сыпал вопросами быстро и повелительно: но когда Витгоф, повинуясь приказанию, опустился на стул, над ним участливо склонилось круглое, добродушное, изрезанное морщинами лицо.

Осмотр был недолгий, — многолетняя практика дала врачу большой опыт.

— Ну-с, мой милый, — сказал он мягко, — легкие у вас давно затронуты, но все-же вы можете прожить года два. Еслибы вы могли хорошо питаться и отдохнуть, процесс можно было бы приостановить, но вы, очевидно, не в состоянии этого сделать: печальная старая песня. Вон та молодая девушка тоже нуждается лишь в молоке и свежем воздухе, а между тем она принуждена шить до смерти, чтобы прокормить старуху-мать. Нужны только деньги, а в них-то и нуждается моя публика. Еслибы я мог прописывать им деньги, почти все мои пациенты были бы здоровы. Ну, не вешайте головы, старина! Вы еще протянете, а тем временем великий Врач на небесах, быть может, пропишет вам рецепт — получше моего.

С этими словами он выпустил Витгофа через заднюю дверь, и тот вышел от него странно успокоенный и подбодренный.

Его хорошее настроение рассеялось, однако, на возвратном пути. Утомленный и невольно привлеченный видом выставленных драгоценностей, он остановился перед витриной ювелира. Дверь в магазин была открыта, и за прилавком распинался ювелир, державший в руке бархатный футляр, который он поворачивал во все стороны, чтобы выказать игру драгоценных камней в самом выгодном свете. Покупатели были: молодой, разжиревший господин, одетый по последней моде, и неменее красиво разряженная, сильно намазанная особа женского пола. Под вуалеткою глаза ее горели жадностью при виде камней, и отрывались от них лишь для того, чтобы бросать самые нежные взгляды на кавалера. В том, очевидно, происходила борьба; требуемая цена казалась ему черезчур высокою, но вместе с тем он находился под обаянием чар своей спутницы.

Он спорил, пожимал плечами, посмеивался полу-сердито, полу-самодовольно; покуда продавец пускал в ход всю силу своего убеждения, особа женского пола, в виде поощрения, тихонько подталкивала своего кавалера зонтиком в бок.

Наконец господин решился; он, со вздохом, вынул бумажник и выложил из него значительное количество денежных знаков. Особа женского пола повисла у него на руке, глядя на него влюбленными глазами, а ювелир с поклоном вручил ему футляр.

Витгоф подумал не без горечи, каким счастием было бы для него или для той больной девушки получить хотя один из этих банковых билетов. Интересная чета, увлеченная нежною болтовнею, прошла мимо него, и он собирался двинуться в том же направлении, как вдруг заметил лежащий перед ним в уличной грязи тот самый бумажник, из которого господин доставал деньги. Витгоф поднял его, обтер с него грязь и машинально осмотрелся, но никто не глядел на него; люди равнодушно спешили мимо, и в окнах никого не было видно. Тогда он кинулся в догонку за удалявшейся четою и скоро догнал ее. Задыхаясь от скорой ходьбы, он рассказал о своей находке и протянул оброненный предмет.

Женщина смерила его с ног до головы презрительным взглядом, свойственным продажным тварям, когда им везет в жизни; господин, сначала пораженный, быстро подошел к ближайшему подъезду.

— Надо проверить! — проговорил он с противною улыбкой, оттопырившей его красные, толстые губы. — Ничего, кажется, все в порядке, — прибавил он после краткого осмотра, запихивая бумажник в боковой карман и застегиваясь. — Вот вам, любезный! — с этими словами он сунул в руку писцу мелкую монету и кликнул проезжавший экипаж.

Признательный Витгоф вежливо раскланялся вслед отъезжавшим: в его раскрытой руке лежала монета в пятьдесят пфеннигов.

———

Молодой священник неутомимо помогал своим соседям, стараясь спасти их от окончательной гибели, но его собственные средства были недостаточны; он занимал свое скромное место с недавних пор и не успел еще приобрести влияния среди членов-распорядителей благотворительных обществ. Наконец, он явился с отрадным известием: г-жа Витгоф должна обратиться с просьбою о помощи к одной богатой графине, даме-патронессе, устроительнице блестящих ежегодных балов в пользу бедных, на которых собиралось высшее общество столицы. Молодая графиня, окруженная всеобщим поклонением, была дочерью крупного финансиста и, выйдя замуж за аристократа, заняла положение одной из наиболее влиятельных и модных дам в высшем кругу. Она занимала со вкусом убранный дом, находившийся по близости иностранного посольства, в лучшей части города.

Швейцар, в богатой ливрее, открывший г-же Витгоф тяжелую дверь подъезда, передал ее, после непродолжительного допроса, на попечение лакея, а тот, в свою очередь, допросив ее, предложил ей обождать в передней.