— Так подло поступать!.. — вскричал я. — Слышишь ты — подло!..

Старик взглянул на меня пристально.

— Что это значит?

— Это значит, что я научу тебя уважать честь других, я отучу тебя заглядывать в чужую жизнь!..

— О, Господи, неужели дела дошли до этого? — проговорил старик, печально осматривая меня.

— Да, вот до чего дошло! — закричал я и схватил старика за шиворот.

Но дальше вышло совершенно уже не по-моему!..

Старик в молодости отличался необыкновенной силой; в своей жизни рогатиной один на один положил он не мало медведей. Молча приподнялся он, в свою очередь схватил меня за ворот, — и в одно мгновение, приподнятый на воздух, я очутился за крыльцом дома.

— Ах ты, погибший, бесстыдник! — обозвал меня старик и попрежнему спокойно и важно возвратился в свою комнату, как будто не случилось ничего особенного.

Я приподнялся в бешенстве, скрежетал зубами и, стиснув кулаки, грозил ему с бессильной злобой. Я опять хотел ворваться в комнату старика, отколотить его; но скоро чувство уважения к его жилистым рукам, крепость которых испытало не мало медведей, и красноречивый, только-что данный мне урок заставил меня призадуматься и отложить расправу до другого раза. Я пошел своей дорогой. О, как бы я был рад, если бы старик Кусель был моим должником! О, что бы я с ним сделал!.. Но, к моему горю, он жил своим доходом и никому, не только мне, должным не был. Поневоле я не мог досадить ему и этим путем.

Еще я не успел вернуться домой, как Керту уже знала обо всем: узнала от той же сплетницы старухи, как и прежде. Вернувшись домой еще довольно хмельным, я не мог не заметить что Керту была бледна. Она не обращала внимания на сплетни; но все-таки знала, что во всякой сплетне всегда своя доля правды. Она глянула на меня печально, шепотом просила войти поскорее в особую комнату, чтобы остальные в доме не успели ничего заметить. Я послушался, но эта предосторожность меня разозлила. Когда мы вошли в комнату, Керту бросилась ко мне на шею и разрыдалась.

— О, мой милый, дорогой батюшка!— едва могла проговорить она сквозь сдержанные рыданья („батюшка“ так она называла меня обыкновенно). — Ты теперь потерял свой последний стыд, последнюю искру чести; ты не только открыто по селу идешь, шатаясь, пьяным, — ты до того забылся, что мог оскорбить такого почтенного человека, как старик Кусель. Подумай, дорогой батюшка, до чего ты дошел, пойми свое положенье и спеши исправиться! Подумай о твоей жене, о твоем ребенке!.. Если пойдешь так и дальше, ты погубишь и себя и нас. „Кто не исправляется, тот делается хуже“... помни!..

Я еще был страшно разозлен после неудачного нападения на старика и того урока, который он только-что дал мне. Я хорошо знал, что завтра же над этим будет смеяться все наше село. Я тихо освободился из объятий жены и сказал:

— Не приходится тебе так часто водить меня на своих помочах; тебе, которая ничего не внесла в дом, кроме голодных ртов!..

Керту, вслушавшись, смертельно побледнела. Она вся с ног до головы вздрогнула, пошатнулась и отступила на шаг назад. Ступила еще шаг, схватившись за ручку дивана, и, упираясь, опустилась на него. Она не ответила мне ни слова; она молча продолжала сидеть на одном месте, бледная, как полотно, тяжело дыша. Я видел, что ее ранил, и еще обрадовался, что в моей руке оказался хороший козырь для игры в будущем. Но я не понимал, что рана эта была смертельна; я не понимал, что она была нанесена нежному, любящему, кроткому, терпеливому, но уважающему себя созданью. Весь вечер мы более об этом не разговаривали; не поминали и следующий вечер. Мы продолжали вести прежний образ жизни. Когда мне случалось возвращаться домой пьяным, я не слыхал от жены уже ни одного упрека. Молча, кротко несла она свое горе в своем сердце, а я радовался, что ее победил и мог уже беспрепятственно жить, как хотелось... Но здоровье жены с каждым днем делалось все хуже и хуже... Она становилась бледнее и бледнее и, видимо, чахла, почти не ела и плохо спала... Часто спрашивал я у ней, что с ней; она отвечала:

— Вылечить меня ты не сможешь!

Я любил ее попрежнему... я страдал за нее, но не догадывался о настоящей причине. Казалось, все у нас в доме было хорошо; жена больше не упрекала меня за пьянство; дом был полной чашей; денег было много; в помощь жене я нанял служанку; хозяйство шло хорошо, но ничего ее не радовало; ничто не вызывало на ее лице улыбки. Прошел год; в это время родился и успел умереть ребенок; когда жена встала с постели и немного оправилась от родов, я серьезно стал заботиться об ее здоровье. Меня начинала тревожить мысль, что она меня оставит навсегда. Однажды я спрашиваю ее, чем она больна? В ответ она взяла мою руку, прижала ее к своему сердцу и сказала:

— Вот здесь больно, в сердце!

Я предложил отправиться к доктору и посоветоваться.

— Нет, никто уж не поможет! — ответила жена печально.

Мы все-таки поехали в город и отправились к лучшему доктору; он осматривал жену внимательно, очень долго; потом принял на себя глубоко озабоченный вид, вынул свою табакерку, повертел ее в руках и погрузился в размышления. Подумав таким образом довольно долго, он поднял голову и, приняв решительный тон, сказал:

— Да, болезнь довольно опасная и вылечить ее человеческими средствами нельзя... болезнь в сердце!

Он прописал какое-то лекарство, которое Керту начала принимать, но от него пользы не было. Истощение усиливалось; болезнь шла медленными, но верными шагами. Таковы всегда раны сердца. Она опять родила мальчика, но и он умер вскоре после родов, как и два предшествовавшие. Когда я горевал об этом, жена сказала:

— Ты, батюшка, не надейся, чтобы мои дети были теперь крепки и могли жить!..

Еще раз она встала с постели, но здоровой она больше не была.

Теперь случилось, что мать Керту заболела. Керту, сама больная, ухаживала за ней с трогательным самоотвержением: день и ночь сидела у ее кровати; нельзя было уговорить ее поберечь себя. Старуха умерла: Керту горько ее оплакивала. Собственное ее здоровье меня тревожило все сильнее и сильнее. Однажды я подслушал, как она прошептала про себя: „О, матушка, ты нашла покой; скоро за тобой пойдет и твоя бедная, униженная Керту!“

Эти слова ударили меня, как громом. Только теперь я понял, что значит „болезнь в сердце“, „тут — в сердце“.

Кто же ранил это сердце? — спрашивал я себя, и все осветилось предо мною, — это я ранил ее сердце! Я своей подлой грубой жизнью уничтожил самый дорогой цветок, какой только вышел из рук Господа...

„Твоя бедная Керту“. „Тут рана в сердце!“ слышалось мне. Эти слова молотом били о мое черствое и окаменелое сердце. Уже когда я сватался, Керту мне говорила: „Дом Керту беден, она сама еще беднее; она тебе не пара!“ Тогда я не презирал ее; тогда ее бедность для меня ничего не значила: все, что я требовал — любви, невинности, красоты, — она все принесла с собой и все в таком изобилии. А потом я не оценил всего этого, как бы следовало. Своим пьянством я нанес первую рану этому чистому сердцу, которое потом долго и честно боролось за мое счастье, само обливаясь кровью. А этот бессердечный упрек в голодном рте? Теперь один такой рот: ее мать — уже ушел из дома, а если уйдет и еще другой рот — бедная Керту! О, неужели она падет жертвой моей дикой грубости? Да, я понял, что именно в тот раз, после бессмысленно вырвавшегося у меня упрека, она сказала: „тут, в сердце...“ „твоя бедная Керту!“.

Только теперь я стал понимать, что я сделал, чего я могу лишиться, и целый ад поднялся в моей душе. Когда я в первый раз понял все это, я помню, мы были с Керту вдвоем в комнате. Она лежала на своей постели, в полудремоте, бледная; сил было на столько, чтобы только заставлять теплиться жизнь. Я сидел у столика и старался читать про себя, но это не удавалось. Передо мною неотступно мелькал скорбный лик моей жены. Я положил книгу в сторону и стал рассматривать дорогие черты моей угасающей подруги. Она лежала передо мной с своей безропотной кротостью, с печатью невинной жертвы на лице. Я не мог выносить дальше; я нагнулся над ней бессознательно и проговорил тихо:

— Ты не должна умирать, Керту, я не могу жить без тебя!..

Она в полузабытье расслышала мои слова и широко раскрыла глаза, почти потухшие. Увидя меня нагнувшимся, она опять закрыла их; на губах ее мелькнула горькая улыбка; она подала мне свою исхудалую руку, тихо пожала мою. Никто из нас не проронил ни слова. Это бледное лицо, прозрачная от худобы рука, следы страдания на лице; это тихое пожатие, полное любви, печальный взгляд полузакрытых глаз — все это подняло во мне многое, многое. Мне хотелось упасть перед нею на колена, высказать все, вымолить прощенье... Ну, а стыд?!. Что сказали бы в деревне, что Матти Понтель поглупел, расплакался бабой!?. И так мы оба несли свой крест молча, а она была уже на краю могилы...

Пока возможно, я скрывал свое горе; но это скоро оказалось невозможно — я был не в силах скрывать!..

Как-то раз мы остались вдвоем... Жена моя была в прежнем состоянии. Я взял ее руку и хотел начать разговор; но слезы душили меня. Она, казалось, не понимала, что происходило во мне; но уже один убитый вид мой подействовал на нее. Она старалась приподняться и, посмотрев на меня своими добрыми глазами, прошептала:

— Что с тобой, Матти? Мне больно тебя видеть таким...

Я зарыдал.

— Моя добрая Керту, я вел скверную жизнь и для себя и для других. Это я погубил тебя, вместо того, чтобы благоговеть пред тобой за то, чем ты была для меня; за то, что ты хотела защитить мою честь, честь семьи, я упрекнул тебя бедностью; но я всегда находил, что твои достоинства выше всякого богатства! Я знаю причину твоей болезни — она во мне!.. Я нанес тебе рану; за твою доброту, кротость, любовь я убил тебя. Прости, о, прости меня! Я обещаю тебе исправиться, я исправлюсь... Во второй раз в жизни я сознаю, как ты мне дорога... О, Керту, прости мне!

Покамест я говорил, Керту не проронила ни одного слова; она вовсе не ожидала от меня такого признания. Она была поражена им, как неожиданностью. Только я кончил, она тихо-тихо высвободила свою руку из моих, опустилась на кровать и легла. Она была бледнее и бессильнее прежнего. Видимо, мои слова взволновали ее глубоко. Полежав немного молча, она повернулась ко мне ближе; нежный румянец показался на ее бледных щеках, чего я давно не замечал уже... Так сильно поднялось чувство в этом разбитом сердце!..

— Боже мой, Боже мой! Что ты говоришь, Матти, что ты сказал? — шептала она тихо. — Как хорошо теперь на душе!.. но, Господи, как и больно!.. Душа хотела бы жить, но тело так страдало, так долго страдало, что выдержит не долго... Теперь мне верится, что Бог не даром дал мне еще жить, чтобы слышать твое раскаяние, твое сознание, что ты выбрал дурной и грешный путь! Слава Господу, открывшему твои глаза, пока я не закрыла свои! Береги этот голос, призывающий к добру; молись и проси у Него помощи и прощения! Еще не поздно... Много, много страдала твоя Керту, страдала из любви к тебе и к ребенку; но много, в тысячу раз больше, я могла простить тебе! О, как бы я желала жить еще для тебя и ребенка!.. Но чувствую, время мое пришло... Кабы это раньше — годом, двумя...

Ее голос замолк... Она опустилась, бессильно закрыла глаза, протянула мне руку, которую я взял бережно своей... Долго так просидел я у ее кровати, заливаясь слезами. Слова ее глубоко пали на мое сердце, и я чувствовал яснее, что я сделал...

Вскоре все домашние заметили во мне перемену; слух распространился о ней и между соседями. И вот однажды, вижу, старик Кусель степенно идет к нашему дому; холодная ярость охватила меня. Мне казалось, что он идет с упреками и угрозами, — я ждал его появления... Вот он вошел и сейчас же приблизился ко мне, подал руку и сказал:

— Мир с тобой! Я слышал, что ты изменил свою жизнь... благодарю Господа!

Я разрыдался; я просил его простить мне прежнюю обиду... я поцеловал его руку, и мы обнялись...

— От сердца извиняю тебя, — проговорил он и ушел от меня важно и степенно попрежнему.

Его разговор был всегда краток, кстати, выразителен и силен; язык его был полон мощи, как и рука, которую я испытал на себе!..

Как ни странно, но жена моя должна была родить опять, хотя силы ее слабели. Здоровье ее ухудшалось с каждым днем, и скоро она слегла в постель совсем. Я уже не оставлял своего места у ее кровати, день и ночь ухаживая за ней.

— Как теперь хорошо, батюшка!.. так умирать совсем нетрудно... я вижу твое раскаяние, я чувствую, что ты опять полюбил и меня и свое доброе имя!.. — говорила она.

— Ты не умрешь... ты не должна умереть... я не переживу тебя... я тоже умру! — молил я.

— О, как бы хотелось жить еще с тобой и детьми, но не могу!.. Ты слышал, что я сказала: с детьми? хотя у нас еще одно... Я подарю тебе еще одно, я чувствую, что оно останется жить... ты должен жить для него, для них. Воспитай их в страхе Божьем!..

Действительно, скоро она родила сына; правда, при рождении он был слаб, но остался жить, как предсказала Керту. С той минуты, когда я открыл жене свое сердце, — она не могла перенести и эту радость. Рождение ребенка истощило последние искры жизни и ускорило смерть.

Я позабыл рассказать о детстве первого нашего ребенка. Это была дочь, наша вторая Керту... Она родилась и выросла в лучшую, счастливую пору нашей жизни. Мы оба — я и жена — окружали ее своею любовью и своими попечениями. Она и любила нас одинаково. Но маленькая Керту начала замечать меня пьяным, поняла, что это дурно; ее детская любовь отшатнулась от меня и заменилась робкой боязнью. Она рано начала делить горе своей матери, а передо мною оставалась молчаливой и запуганной. С летами все более и более походила она на мать... Будь она поздоровее, вы бы увидели в ней теперь вторую мою покойную Керту, — так они похожи друг на друга...

— А разве она больна? — спросил я удивленно.

— Нет, не больна телом, но она больна сердцем, как и ее мать... Слушайте же дальше ..