Когда я обещался моей жене, я подозвал к себе маленькую Керту; наедине я сказал ей, что я дурной человек, великий грешник пред Богом, людьми, женой и детьми, что я глубоко оскорблял и ее, но что теперь я уже сделался другим человеком. Это так обрадовало дочь, что она заплакала, бросилась мне на шею, стала целовать мои руки, голову. С этой минуты ее любовь ко мне вернулась; прежняя запуганность пропала... Только огорчало ее безнадежное положение матери, которое она понимала. Она тоже ни на минуту не оставляла ее кровати; едва несколько часов отдавала она отдыху, и то благодаря моим настойчивым приказаниям. Раз мы оба сидели около больной. Керту стала говорить:

— Вы оба устали, ухаживая за мной... за это время мне было так хорошо, как никогда!.. Теперь у меня нет того горя, которое до сих пор так тяжело лежало на душе!.. Я теперь с покойным сердцем доверяю тебе наших детей, батюшка!.. Воспитай их добрыми христианами и честными людьми; береги их от житейских бурь, которые погубили многих. Я уйду скоро туда, где нет печали, где мир и любовь!.. Там увидимся и будем вместе, если только вы умрете с чистой совестью...

Так говорила жена мне и маленькой дочке, когда мы сидели возле ее кровати. Мы плакали; сердца наши разрывались от горя...

— Не плачьте, а радуйтесь, что Бог призвал тебя к исправлению, — утешала она нас.

Больная слабела все больше и больше... Много бессонных часов я провел около нее. Раз дочь Керту уговорила меня уснуть, обещая смотреть за больной. Я послушался и вместо короткого отдыха заснул крепко... Беспорядочные сны давили меня своими кошмарами. Вдруг кто-то дотронулся до меня. Это была маленькая Керту, с свечей в руках... Был близок рассвет, глаза ее были полны слез; она тихо сказала:

— Пойдем, отец, матушка хочет говорить с тобой!..

Я догадался, что настала последняя минута. Дочь пошла вперед. Мы вошли оба... Вид Керту испугал меня. Она была бледна, и глаза ее уже застилал, как пеленой, туман смерти. Видимо, она хотела что-то сказать, но у ней уже не было голоса. Я приложил ухо к ее губам, и она чуть слышно прошептала: „Я чувствую смерть!.. Помни, что я говорила тебе, и что обещал мне ты — заботься о Керту и сыночке“...

Она замолкла, закрыла глаза, потом опять взглянула, протянула руку, тихо пожала мою. Это тихое пожатие показалось мне дуновением ветра... Я опять наклонился к ней.

— Прощай, Матти, твоя Керту умирает, всегда, всегда любя тебя. Прощай!

И я почувствовал, как потяжелела ее рука. Глаза сделались мутны, вздохи стали реже, наконец, только слабое биение сердца обличало еще жизнь... но и оно скоро замолкло, и последняя искра жизни потухла, — Керту умерла! Но я не мог выпустить холодной руки умершей; я просидел возле нее долго, долго, упорно всматриваясь в ее лицо, на котором уже положила след железная рука смерти. Бог знает, долго ли бы я просидел еще, если бы не пришли и не оторвали меня другие. Только тогда я успел ясно понять, что случилось. Там лежала моя жена, холодная, раздавленная колесом жизни. Честно она боролась; трудна была борьба ее любви; глубока рана, принесшая ей смерть!.. Но теперь как будто еще раз, как в первые года нашей жизни, улыбка появилась вновь на ее устах и так застыла навеки. „Бедная твоя Керту!..“ „Больно, больно тут, в сердце!“ раздавался ее шепот в моих ушах... „Умирает твоя бедная Керту, всегда и всегда тебя любившая!“ — ее последние слова: „Помни маленькую Керту и сыночка!.. Прости!..“ И вдруг в моем сердце послышался другой ужасный голос: „Это ты ее убил!“ Я вздрогнул всем телом... Я затрепетал, как на огне скрученное лыко, и лишился чувств. Долго ли пролежал я, — не знаю. Когда очнулся, много людей окружало меня; мне мочили голову холодной водой, держали у носа зажженное перо. Я увидел труп, и около него в слезах маленькую Керту. Я упал бы опять, если бы окружавшие не предупредили меня. Я вырвался от них и уселся на крыльце. Холодный воздух освежил мою голову. Я начал понимать окружавшее. Не стало уже той, которая так любила меня, любила до смерти, и которую я не оценил. Все казалось мне унылым и мертвым. Слезы прорвались, и я дал им волю... Я уже не стыдился деревни и плакал, плакал! Я ушел в свою комнату и лег. Все заботы остались на дочери и на домашних. Больной и телом и душой, я пролежал так несколько часов почти бессознательно... Утешенья посторонних были бесполезны...

Время было подумать о похоронах. Я настолько оправился, что мог принять участье в печальном обряде. Убитый горем, я смотрел, как пастор бросил последнюю горсть земли: „От земли взят и в землю обратится!..“ Глухо звучали в моих ушах комья мерзлой земли, которой могильщики засыпали гроб.

Я вернулся домой: здесь собрались посторонние... вспоминали, говорили что-то — что? — я не понимал их; они даже шутили,—все было напрасно. В моих ушах стоял один голос: „Ты- убийца жены, твоих двух детей. Они были бы живы, если бы ты не разбил сердце их матери...“ Поминки окончились... Все разошлись. Маленькая Керту сейчас же с женской деловитостью взяла в свои руки все хозяйство...

— Подождите немного, — прервал я. — И так эта девушка — ваша дочь Керту, а этот ребенок — ваш сын?

— Да, угадали! Это моя маленькая Керту и мой маленький сын, — ответил хозяин и силился улыбнуться, но это ему не удалось... Он продолжал:

— Сейчас же, как умерла жена, Керту принялась хозяйничать; но, вместе с тем, она не оставляла и ребенка. И день и ночь она с ним!.. Я знаю, что она не выдержит, — и горе и такой труд ей не по силам. К печали о матери ей прибавилось горе обо мне. Она понимает мое положение... Она измучена, и ее здоровье уже надломлено...

Самое любимое место для меня — это лес, где никто не мешает мне, где я могу прислушиваться к тихому шепоту: „Я уже никогда не буду здорова, наши дети не будут жить... Здесь болезнь... в сердце... Твоя бедная Керту... Я умираю, любя тебя, всегда и всегда!“ Часто кажется, я вижу ее облик то между деревьями, то за камнями, на скале. Он иногда близок; хочется его удержать, схватить, но он неуловим... Я иногда вскрикну: „Керту, Керту, не оставляй меня!“ Но она исчезает, и я прихожу в себя... Я скоро устаю в своей погоне за призраком, я должен отдыхать, прежде чем возвращусь домой!..

Такова моя жизнь после смерти Керту!.. Я не вынесу, я умру скоро, но как мне, неочищенному от греха, предстать туда... для страшного ответа?!. Я знаю свой приговор... Горе, о горе мне!

Я чувствовал глубокое сострадание к несчастному и спросил:

— Неужели никто не старался вас утешить?

— Я обратился было к одному. Он был из ордена кающихся; он выслушал меня, а потом сказал, что я великий грешник; что мне далеко до прощенья; что я должен долго каяться, страдать, молиться! Это был, верно, человек святой! Но что я могу сделать?.. Нет, для меня нет прощенья!.. Горе мне, горе!.. Пред людьми я, пожалуй, и прав; меня и теперь все уважают; но пред Господом — я все-таки тройной убийца... О, Боже, прости, если можешь!..

И он разрыдался и этим опять прервал свой рассказ. Я не старался мешать ему; но когда он несколько успокоился, я постарался отклонить его мысли в другую сторону.

— А вы не сказали, как зовут вашего сына?

— Юрьо, так зовут старика Куселя...

— Зачем вы выбрали это имя?

— Он один, посмевший сказать мне правду, не радовался моему падению... Он мой величайший благодетель!..

— Двор ваш еще в хорошем состоянии!

— Да, это правда!.. Есть у меня и деньги, да к чему все это?

— Ваша дочь будет богатой невестой, сын тоже будет богат, если поддержите двор, пока они подрастут.

— Конечно... но я не в состоянии заняться делами; все идет кое-как...

— Но Богу угодно, чтобы вы жили ради детей!..

— О, не говорите это! Бог не хочет добра таким, как я.

— Не думайте так. Бог хочет добра всем.

— Да, тем, кто боится и любит Его; но не тем, кто погряз глубоко, не убийцам кровных!.. Бог не может желать добра таким погибшим и преступным людям, как я!..

Так говорил он, полный безнадежного отчаяния.

— Кто же тут ухаживает за цветами!

— Маленькая Керту... Мать ее любила цветы; у нас в доме было их много. Маленькая Керту любит их запах... она помогала матери ухаживать за цветами... Когда мое положение сделалось безнадежным, и цветы предоставлены самим себе — пусть умрут, если это нужно!.. О, и я умру, — мне не вынести этой тоски!..

— Конечно, это правда, вы тяжко согрешили, ну, а другие?.. Разве мы не грешники, заслужившие воздаяние?!. Нет, Бог обещал прощенье и забвенье, если мы переменяем нашу жизнь и молим Его о милости и прощении.

— Нет, Он не простит меня!..

— Господь сказал: Прийдите ко Мне все труждающие и обремененные, и Аз упокою вас!“ Это Он о вас сказал!.. Вы должны сложить пред Ним свою ношу!

— Да, это было сказано о моей жене...

— Нет, вам... именно вам!.. Не здоровому нужен врач, а больному... Господу не нужно призывать к себе праведников; Он зовет к себе грешников, — обратитесь на этот зов! Вы будете услышаны и найдете, наконец, мир своему сердцу!..

— Бог не услышит меня!.. Я дрожу, когда начинаю молиться. О, ужасно таким стать пред Господом!..

— Перестаньте оскорблять Господа, Его бесконечную кротость и милосердие!..

Так говорил я долго, долго...

— Правда, — проговорил, наконец, Матти.

Ему стало как будто легче; он бросился ко мне на шею и горько заплакал. Это были, повидимому, слезы надежды; ее слабый луч коснулся его сердца.

— Вспомните последние дни Керту, — она вас простила; она вас не обвиняет; она любила вас всеми своими силами до последней минуты!.. Она теперь молит за вас Господа; она своею праведной молитвой вымолит вам прощенье; может-быть, уже и вымолила!..

— Да, я верю, Керту была так добра, бесконечно добра...

Вечерело; хозяин несколько успокоился, хотя заметно силы его оставили... Он несколько ночей не спал; перед тем долго блуждал по лесу. Я уговорил его заснуть, чтобы освежиться... Едва я сказал ему об этом, дверь растворилась, — и маленькая Керту вошла в залу, прелестная, как ангел... На лице ее рассеялось облако печали; новым светом сияло ее личико; она незаметно слушала за дверями весь наш разговор... В ее сердце тоже блеснула надежда... Она надеялась, что сердце отца несколько облегчилось; что его горю было, наконец, указано русло... Она пришла спросить, не хотим ли мы ужинать?.. Хозяин как будто услыхал что-то необычайное...

— Пожалуй, будем ужинать, Керту... Утомили нашего гостя: он, здоровый, нуждается в ужине и сне... а я посмотрю, что делает Юрьо...

Керту пошла по хозяйству. Вскоре меня позвали ужинать; я поставил непременным условием, чтобы и хозяин разделил с нами трапезу. Долго он не соглашался; целый год прошел со смерти жены, и он ни разу не садился за семейный стол. Теперь впервые он сделал это; ел он, правда, немного; был еще слаб, но все-таки поел...

Мне приготовили постель в зале; соседняя комната была спальной хозяина. Я заставил его раздеться и лечь, а сам вернулся в залу; там ждала меня молодая хозяйка. Она обратилась ко мне с такими словами:

— Добрый человек, как это Бог помог вам уговорить отца? Сердце предчувствует, что он оправится, и опять настанет мир для его сердца. О, как бы я была рада и счастлива!..

— С Божьею помощью, и я так думаю, — проговорил я, глядя с сочувствием на лицо девушки, сиявшее надеждой.

В это время мы услыхали за стеной шорох. Я заглянул сквозь неплотно притворенную дверь спальни и увидал трогательную картину. Раздетый Матти, стоя на коленях пред постелью, громко молился... Я поманил к себе Керту, — и мы оба молча слушали, как эта душа, измученная угрызениями совести, исповедала грех свой пред лицом Бога в горячей молитве, прося милости, прощения, забвенья!. Глаза молящегося были полны слез... Мы слышали каждое его слово, — и надежда наша росла.

Я посмотрел на Керту. Глаза ее были полны слез.

Матти кончил молитву, лег в постель и заснул... „Слава Богу!“ — беззвучно прошептала Керту, и мы отошли от двери.

— Теперь я верю, что мой отец успокоится. О, он хороший человек; он вовсе не так дурен, как говорит про себя. Он считал себя таким гнусным преступником пред Богом, что никто не мог его утешить. Благодарим Господа, пославшего вас!.. — И Керту, указав мне постель и пожелав доброй ночи, беззвучными шагами удалилась к своему маленькому брату.

Уже прошла добрая половина ночи; мне не спалось: много дум вызвало все пережитое в этот день. Мне казалось, я лучше и глубже узнал внутреннюю жизнь нашего народа. Сколько пало жертв, разбитых житейскими бурями! Разве они не гибли только благодаря людской злобе? А ведь они боролись, честно пали в борьбе со злом!.. Зарывая их в могилы, фарисеи льют слезы под грустный напев погребальных псалмов, а потом принимаются за прежнее ..

На следующее утро, когда я пил принесенное мне Керту кофе, мы заслышали шорох в комнате хозяина... Я подошел к двери посмотреть, что с ним. Он одевался; было заметно, что он оправился. Когда он подошел к двери, я постарался отойти незамеченным.

Он вошел в залу и поздоровался со мной.

— Как поживаете? — спрашиваю я.

— Слава Богу, я хорошо спал и чувствую себя лучше...

— Вот и хорошо; Бог услышал наши молитвы!..

— Да, я верую, что Господь простит меня. Теперь я верую, что все от Бога и Его милосердия!

— Конечно, если бы не Его божественная помощь, плохо бы пришлось, — докончил я.

Матти, между тем, посматривал в окно.

— А, загоны-то еще не запаханы!.. — и собрался было выйти.

— Не напьетесь ли кофе? — спросила его Керту.

— Нет еще, подожди; я скоро вернусь, — и ушел.

Глаза Керту блестели радостью. „Теперь я знаю, что он выздоровеет; заметьте — со дня смерти матери его не занимало хозяйство!“

Матти, действительно, скоро вернулся и выпил свой кофе.

— Я был в поле, указал, что делать!.. — заметил он при этом.

— Посмотри, батюшка, как наши бедные цветы-то завяли... никто не польет их, — говорит Керту, отправляясь за водой.