— Смотрите, как Матти Понтель занят своей богатой невестой, даже и от игры прочь — заметил шутливо один из молодежи.

Его слово резнуло мое сердце... Странно, теперь я не хотел слышать о моем богатстве, о котором прежде столько хлопотал... „Что подумает Керту?“ — задавал я вопрос и невольно взглянул на нее. Она стояла спокойная и, казалось, не обращала внимания на шутки. Мне тяжело было оставаться; меня бросало в жар; голова была так горяча, как будто жгли ее раскаленным железом. Я отошел молчаливый, сам не зная, куда сунуться. Скрывшись из виду толпы, я начал обдумывать свое положение. Мне было невыносимо; нужно было видеть Керту, и видеть, как можно скорее... Но где? как? сердце не ждет!.. Знал, что Керту будет возвращаться известной мне тропинкой; решился идти туда — ждать... Я сел там под влажной тенью густой ели; пылавшей голове хорошо было в лесной прохладе. Там я сидел и ждал слова от Керту... Малейший шорох, шум от пропорхнувшей птички заставляли меня вздрагивать. Все казалось, что идет Керту; каждый раз трепетало мое сердце. Приди Керту, я без дальнейших вступлений открыл бы ей свое сердце, все сердце, всю душу, а время тянулось так медленно, так долго! Вдруг до меня достигли звуки тихого напева. Я весь ушел в слух, — это был голос Керту. Это она напевала, мою любимую песенку, знакомую мне по прежним свиданьям... Сердце забилось так, что, казалось, хотело разорваться... Я старался опомниться, принять равнодушный вид, уселся на камень возле самой тропинки и ждал... Вот показался ее нежный облик; она легко скользила по тропинке, переступая с камня на камень дорожки... Это была Керту, но не одна... С ней была ее маленькая сестра. Они приближались. Я старался удержать себя, чтобы не броситься навстречу. Она подошла, и я сказал:

— Добрый вечер, Керту!

Керту как будто смутилась, но скоро оправилась.

— А, ты здесь, Матти? — ответила она и остановилась.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, Керту, а ты, милая Тина, ступай вперед, — мы тебя догоним!.. — произнес я решительно, хотя дух у меня захватывало от сильного волненья.

Тина повиновалась и пошла вперед. Мы остались одни. Я взглянул на Керту. Лицо ее было полно мира и покоя... Казалось, у обоих не нашлось слова завязать разговор; пошли тихо по тропинке.

— Скоро твоя свадьба? — спросила Керту.

— Когда ты хочешь? — говорю я.

— Не мне же решать вопрос о дне твоей свадьбы...

— Моя свадьба все-таки в твоих руках...

Я чувствовал, как дрожал мой голос.

— Я не понимаю тебя!..

— Прежде ответь на мой вопрос; потом отвечу я: когда будет твоя свадьба с твоим последним богатым женихом?

— Никогда!..

— Разве в твоем сердце ни для кого нет места?..

Керту не отвечала; она только потупила глаза и вздохнула едва слышно.

Искра надежды вспыхнула в моем сердце, — я спросил:

— Неужели ты еще никому не отдала своего сердца?

— Никому, — ответила она, застыдившись.

— Но могла ли бы ты отдать свое сердце другу твоего детства? — прошептал я тихо.

— Что ты говоришь?! Ведь у меня нет того богатства, которого ты так добиваешься... Беден и мал дом Керту, а она еще беднее... она тебе не пара!.. — Так ответила Керту, и в голосе ее послышалась вся горечь упрека.

— Да, я поступил с тобой дурно; я не слушался того, что говорило мое сердце; отыскивал равную тебе по другим дорогам... я ошибался, не нашел такой, не могу найти! У меня станет богатства для обоих... все мое принадлежит тебе! — проговорил я с раскаянием.

— А пять тысяч все-таки не помешали бы!.. — вставила свое слово Керту с веселой усмешкой.

О, эти пять тысяч! Из уст Керту они укололи меня, как ножом... Прежде я мечтал о пяти тысячах, рассчитывал проценты и барыши; теперь каждый помин о них был для меня мукой: а этот намек вызвал у меня почти слезы. Я взял руки Керту, сжал их тихо и проговорил дрожащим от волненья голосом:

— Не трогай уже и без того наболевшее сердце!.. Согрешил, заблуждался, поступал дурно, каюсь, прости! Я только теперь понимаю, чего могу лишиться, если ты не будешь моей; хочу услышать твой приговор теперь же, здесь, на месте, и сейчас... я не вынесу больше!..

Мы перед тем уселись на кочке, и дом Керту виднелся невдалеке. Керту не отнимала у меня своей руки: она склонила ко мне свою головку и зарыдала... Я тоже не смог сдержать слез, — и мы плакали оба. Сколько непонятных для меня ощущений было смешано в моем сердце... И радость, и скорбь, торжество победы, блаженство, — все было там!.. Я дрожал от волнения, от счастья.

Успокоившись немного, Керту сказала:

— Богу только известно, что в моем сердце всегда было место для моего друга детства!.. Сердце мое было всегда свободно. Теперь, когда мой желанный, мой жданный, явился, место открыто и только для него, ни для кого другого!..

Нет слов описать то блаженство, которое было теперь у меня на сердце. Мы начали говорить о будущем, решили сделать оглашение о себе в ближайшее воскресенье,—откладывать не было нужды...

Уже было поздно; пора была расстаться. Мы нежно простились друг с другом. Два соединившиеся теперь сердца любовно прижались друг к другу.

По возвращении моем первым делом было послать с своими свадебными подарками к пятитысячной невесте, жившей в другом приходе. Мое требование встретили так бесцеремонно, что сравнение пятитысячной невесты с моей Керту было далеко не в пользу первой.

Не обошлось без путаницы. Все знали о двух готовящихся свадьбах; знали об оглашениях браков — моей с пятитысячной невестой и Керту с богатым женихом. Приходские кумушки со сплетнями и новостями сновали из угла в угол по двум приходам. Рассказы о богатстве будущих молодых, предположения об обильных пиршествах впереди повторялись и росли с каждым днем, переходя из одной деревни в другую, увеличиваясь в размерах, как снежный ком. Вот наконец и воскресенье. С нетерпением толпа ждала конца проповеди и оглашений. Наш пастор окончил проповедь. Общее разочарование, — оглашение появилось одно для Матти и Керту, и ничего более... Только!.. Все как будто упали с облаков.

Да... ну, вот оглашение было сделано обычным порядком... Не долго спустя мы обвенчались. Свадьба была пышная. Не было недостатка ни в яствах ни в напитках. Все шло торжественно и порядком... Керту невестой была действительно хороша, и мне казалось, что все мне завидовали. Я сам себя чувствовал счастливейшим из смертных... Кончились и пиры... Керту была моя, а я — ее; я любил ее всем сердцем, она — меня...

Теперь мы дружно принялись заботиться о хозяйстве. У меня были обязанности хозяина, у Керту — хозяйки. Керту была ловка, внимательна во всем и ко всему. Любо было видеть, какой порядок завела Керту. О, как весело, когда усталого встречает нежное, любящее существо! Улыбаясь ласково, Керту шла навстречу и, скользя легкой походкой, приглашала меня торопиться домой, в теплую опрятную комнату; если зимой, — спешила снять с меня запорошенный снегом кафтан, брала оледяневшую обувь; если летом, — своим сияющим белизной платком отирала мое покрытое потом и пылью лицо, подавала что-нибудь напиться, освежить засохшие губы... Какая счастливая пора!.. Если бывала печаль, неудача, Керту всегда спешила с словом утешения, старалась отклонять заботы, и ничто не могло устоять пред тем тихим светом благодати, окружавшим каждый шаг ее, каждое слово. Все исчезало, как дым, пред веянием теплого весеннего ветра!.. Прошло еще несколько времени. Керту скоро надеялась быть матерью; долго из застенчивости скрывала от меня то, что удваивало мое счастье.

Так прошло года полтора. Счастливая пора еще продолжалась, — родилась здоровенькая и хорошенькая дочка и дополнила наше счастье, — его не выразишь словами. Керту быстро оправилась после родов; она хотела сама кормить ребенка; другим она не доверяла. Стоило только посмотреть на мою Керту, как в свежей белой кофте, склонясь над колыбелью, нежно пестовала она здоровую, чисто одетую дочку!.. Тогда мне приходило на ум Св. Семейство, — вон как там! — и хозяин остановил свой взгляд на висевшей на стене картине, — Матери Христа с младенцем Иисусом Рафаеля, и замолк, погруженный в раздумье.

Рассказывая эту пору своей жизни, он, видимо, забывал свое горе. Его голос, его лицо приняли более спокойное выражение. Я наблюдал за ним внимательно. Когда он взглянул на картину, слезы как будто застыли в его глазах, и он долго не мог оторваться от нее.

Мне нужно было продолжение рассказа: хозяин все-таки не дошел до своего горя. Тихо подойдя к нему, я по-дожил руки на его плечо и сказал, пристально смотря в глаза:

— Ну, что же дальше?

Хозяин перевел свои глаза от картины на меня; я заметил, что он долго не понимал моих слов. Наконец, лицо его прояснилось, он опустил глаза; казалось, наконец, понял.

— Да, добрый человек, жизнь моя действительно была одно счастье до той минуты, на которой я остановился в рассказе. Зная эту половину, лучше поймете остальное. Мне так хочется облегчить мое сердце...

Так прожили мы еще несколько лет. Ребенок рос, окреп, стал двойником матери, не даром мы назвали его тоже Керту. Теперь у нас родился еще мальчик, но Богу угодно было призвать его к себе еще маленьким и спасти от этой юдоли скорбей. Вот в это-то время и вкоренился во мне тайный порок. Ни холостым ни женатым, я никогда не был пьяницей, и никто не видал меня пьяным. Но когда мне случалось выезжать из своего прихода в чужие люди, а то и дома, тайком, я напивался часто. У меня еще с молодости была эта слабость. Родители умерли рано, — некому было наблюдать за моим воспитанием. Раз мне предложили выпить водки; я ответил, что она мне не по вкусу, слишком, грубо, не то, что ром, пунш, коньяк — все это, разумеется, не часто встречается по деревням. Я всегда отшучивался таким образом, но в сущности жаждал ее, этой водки!

В Куселе жил тогда один старик, которого все село считало мудрым. Когда до него дошел слух о моей остроте, он серьезно заметил:

— О, это дурная примета!

Мне передали замечание старика; оно меня сильно взбесило. Я счел отзыв за грубое оскорбление, которое осмелились бросить в меня, богатого, уважаемого хозяина, каким я всегда считал себя. Казалось, что так отозвался старик из зависти к моему богатству. Я был так ослеплен, что возненавидел старика самым искренним образом. О, если бы я тогда принял к сердцу его пророческие слова, как бы следовало; вдумался бы в свое положение, — пороку не удалось бы разрастись в ту ядовитую змею, которая потом отравила мое счастье, а из меня сделало самое жалкое существо на свете!..

В первый год семейной жизни я тщательно скрывал от жены свою страсть к вину; долго продолжаться это не могло. В первый же раз, как она заметила меня пьяным, она подумала, что это была случайность, особенно, когда я нагло вывернулся перед ней. Тогда мне еще было стыдно!.. Она с участием ухаживала за мною, пьяным; я обещал, что это не повторится; обещание было новой ложью. Обман недолго бывает тайной. Чаще и чаще проницательный глаз жены замечал мое пьянство. Жена, сама крестьянка, с крестьянской точки зрения посмотрела и на мой порок. Она видела в нем два зла. Нежно и крепко, приводя на память слово Божие, она старалась убедить меня бросить вино; говорила, что это погубит счастье целой семьи. Я не противоречил, но мне казалось, что она сердится без достаточной причины. По-моему, я не был пьяница; были другие гораздо хуже меня...

Никто в приходе не знал еще о моем пороке. Я тщательно скрывал его от других; но зато дома выпивки повторялись чаще и чаще; жена сильно загрустила. Долго, ни ей ни мне не удалось обманывать соседей; начали говорить, что Матти Понтель пьет. Болтливая сплетница, какая-то старуха, перенесла эти вести и в наш дом. Ока при этом добавила, что старик Бусель, узнав о моем пороке, опять заметил: „К сожалению, сбылось мое пророчество!“

Отзыв, повторенный уже в другой раз, особенно тогда, как мне казалось, что я не был пьяницей, снова меня взорвал, и я решился отплатить старику по-своему. Молва глубоко огорчила жену. Раз наедине она завела разговор о том, что теперь дело становится менее поправимым. „Если бы ты напивался только дома, я бы еще перенесла это. Но когда это сделалось предметом молвы и посторонних сплетен, честь мужчины пропала, но пропала вместе и честь целой семьи!..“ говорила она.

По-моему, жене не след было говорить так! Казалось, что моя честь не должна была пострадать от сплетен. Я был человек богатый; все соседи были у меня в долгу; они меня уважали, часто обращались ко мне за советами по делам общины. В виду этого жене излишне было волноваться. Впервые тогда пришло мне на ум, что особенно моей-то жене не к лицу было упрекать меня за пьянство. Ведь проживались не ее деньги! Она ведь ничего за собой не принесла!.. Этого мало, отец Керту умер. Все, что осталось, ушло за долги, семье не осталось ничего. Две дочери были уже замужем; остальные две — девушки, пошли служить в люди. В доме был один сын, да и тот пошел в свет искать счастья. Старая мать осталась одна. Керту горячо упрашивала меня принять мать к себе в дом. Я не мог отказать ее горячим и кротким просьбам, исполнил ее желание, конечно, справедливое, потому что любил жену действительно от всего сердца. Она была доброе, кроткое, любящее существо и служила дому с толком, заботясь неусыпно о хозяйстве с таким же самоотвержением, как и в первое время. Она стоила этого, заслужила свое приданое; а мне все-таки казалось, что жена зашла уже слишком далеко со своими упреками и упрашиваньями. Я взял мать Керту; старуха была слаба и болезненна, с ее прибытием прибавлялся в моей семье еще лишний рот, а Керту ведь ничего своего в дом не принесла, кроме своего рта! Я прежде об этом не поминал Кэрту; у меня еще оставалось довольно совести. Таким образом прошел еще год. Однажды мне пришлось целый день по делам пробыть в большом селе; я возвращался домой поздно вечером и был пьян. По пути я проходил мимо домика старика Куселя. В душе вспыхнула давняя жажда отплаты. Шатаясь, я вошел в домик старика. Он спокойно занимался какой-то работой; кажется, он что-то вырезывал из дерева. Я прямо набросился на него с бранью.