Ее первым заработком стали не деньги, а немецкая «вечка». У Ленки Сенькиной, главной и записной двоечницы, отметки за последние недели и вовсе стали такими, что показать их родителям означало, скорей всего, быть битой сначала мамой об стенку, а потом папой ремнем по попе. Во всяком случае, каждый раз, когда дневник случайно попадался им на глаза, они именно так и поступали. Поэтому Ленка – крупная, красивая девочка, похожая на трофейную куклу, но отнюдь не с фарфоровой, а железобетонной головой – дневник дома надежно прятала. Уже больше трех недель классная настойчиво интересовалась, почему нет подписи родителей и, наконец, поставила вопрос ребром: в понедельник либо подпись, либо сами родители. Лена впала в нехарактерное для нее состояние раздумья – а за соседней партой прилежная Ксюша что-то увлеченно рисовала карандашом на промокашке. Сенькина рассеяно глянула – и сердце ее подпрыгнуло: вся промокашка была изрисована идеальными копиями сложной, обильно повитой кудельками подписи ее мамы-парикмахера. С тяжелой грацией породистого щенка Ленка перегнулась через парту, едва не опрокинув чернильницу:

– Слушай, Анисимова… А давай ты мне в дневнике все подписи за последний месяц нарисуешь! А то меня дома такая трепка ждет, что хоть топиться иди…

Аккуратная Анисимова не подняла головы, но скосила глаз:

– А ты мне за это что?

– Ну, хочешь, я тебе четыре пирожка с повидлом куплю?! – с восторгом предложила Сенькина.

– Да я сама себе пять куплю… – пожала плечами Ксюха. – А ты мне вот что… Ты мне «вечку» свою отдай – надоело, что все ладони в чернилах.

Двоечница помялась: с одной стороны возвращаться к примитивным «вставочкам» решительно не хотелось, а вечную ручку из Германии привез не успевший погибнуть там старший брат, но с другой – именно он будет зажимать ее голову меж своих коленей в понедельник вечером, пока отец станет охаживать ее по голой заднице широким коричневым ремнем… Уловив колебания клиента, Ксения добавила:

– «Вечку» вперед.

Поставить четыре только на вид хитроумные, а на самом деле элементарные закорючки в чужом дневнике было делом быстрым и легким – зато с того дня она до конца жизни разделалась с отживающими свой долгий честный век царапающимися «вставочками», всегда с тех пор имела чистые руки, всеобщее уважение и регулярный доход. Потому что – кто напишет оправдательную записку учителю от родителей прогульщицы, скопирует любую подпись, добавит нужную отметку в дневник? Конечно, Ксюша Анисимова, у которой талант: минутки три-четыре, прищурившись, посмотрит на чей-то, даже очень заковыристый почерк, и – раз! Готова копия, сам автор не отличит… У нее никогда теперь не случалось недостатка в переводных картинках, цветных карандашах, атласных лентах, симпатичных блокнотиках… В их дружном девичьем классе, после того, как по истории начали проходить многоразличные безобразия средневековой Руси, где само собой считалось «поклониться ярыжке двенадцатью собольими шкурками», довольно часто украдкой давался серьезный совет, вроде «поклониться Анисимовой альбомом для рисования». Ну и что? Когда одна девочка по случаю сперла из поликлиники целую пачку листков с печатями, именно Ксюха снабжала всех желающих любыми справками о болезни и освобождениями от физкультуры – и писала их не абы как, а разными чернилами и очень взрослыми почерками… Весело было, практично – кто ж знал тогда, что так серьезно в жизни пригодится…

Нет, решительно, не помирать же она собралась – почему вдруг так густо вспоминается детство? Большая хирургическая палата почти затихла к самому глухому часу, когда за высокими окнами без занавесок молодая белая ночь настолько померкла, что свет не лез под закрытые веки, и можно было бы даже задремать немножко, если б Ксения хоть сколько-нибудь привыкла спать в одном помещении со всяким сбродом. К счастью, неприятная соседка угомонилась, не хлебала бесконечно свою воду и не ворочалась, как корова на соломе. Подумалось – может, скоро уже и рассвет, а там и подъем не за горами – в больнице свет включают рано… И сразу – толпа врачей в палате, быстрая выписка, такси поскорей вызвать… Ленчика теребить не стоит – пусть спит, не молоденький ведь уже, день у него неприсутственный… Она приедет домой, примет теплый душ – вроде, считается, что в больницах должна быть чистота, а ощущение, будто в грязи вывалялась – наденет шелковый халат весь в пурпурных пионах, с наслаждением выпьет чашку зеленого чая с хорошим куском вчерашнего торта для окончательного утешения и – спать. В мягкой родной постели, на любимом голубом белье с запахом лаванды… Да, про детство… Ему положено быть беспечным и беспечальным – если, конечно, войны нет… Так-то оно так, но…

Не у всех, например, детей в самые мирные времена рождается младший братишка с болезнью Дауна. А родители его так ждали, папа все на коленях перед мамой стоял и живот ее слушал! И ее приучили слушать, она, как дура, перестукивалась с не родившимся еще братцем – и было решено, что назовут Митенькой. Она до сих пор помнит, как у мамы иногда вырастал на животе словно твердый напряженный бугорок – «Ой, пяточка!» – умилялась мама. Папа тут же кидался гладить и похлопывать: «Нет, – говорил с уверенностью и разве только слюни не пускал, – это Митенькин локоток!» А пятилетняя Ксюша подпрыгивала, хлопая в ладошки, и невинно подначивала папу с мамой: «Это коленка!».

Когда мальчик родился, и стало ясно, чем именно он болен, папа очень скоро исчез из дома навсегда – завербовался куда-то на Дальний Восток и начал там новую жизнь – без долгожданного Митеньки, а заодно и без дочки Ксенечки. Первое время мама еще неуклюже врала ей, что отец уехал на мифические заработки, что звучало почти как «чертовы кулички», и пусть нескоро – но обязательно вернется. Но Ксюша откуда-то знала, что ждать не стоит, разговоры о возвращении папы («Что папа скажет о твоей учебе, когда вернется!») не поддерживала, и мама довольно быстро перестала настаивать. Поначалу она пыталась было невинно пристроить дочку в няньки к убогому сыну («Посмотри на него, он такой маленький и беззащитный, и никому, кроме нас, не нужен…»), но встретила ясный взгляд своей хорошенькой дочери: «Никому, кроме тебя, мама», – кротко поправила Ксения. У них была тогда крошечная квартирка в доме у Нарвских ворот – с деревянной лестницей, холодной водой и закутком в роли второй комнаты – там, за плотной занавеской в душном «алькове», она и провела остаток своего отрочества и пол-юности, без нужды не подходя и близко к маленькому косоглазому обманщику с вечно мокрым подбородком… Не справившись с сыном в одиночку, мать с семи лет отдала Митю в интернат для безнадежных, никогда не звала дочь с собой навещать его по выходным – и в доме сразу стало легче дышать.

Ксения мечтала выучиться на инженера и готова была все силы бросить под ноги своей мечте – а сил почему-то не хватало. Каждый день, каждый миг с досадой ощущала она в своей голове непонятную преграду, словно там находилась какая-то потайная комната, запертая на секретный замок – и жизнь забыла дать Ксении волшебный ключик. Что бы она ни делала – неизменно натыкалась на непреодолимую внутреннюю стену и, освоив с трудом любую науку до определенного предела – как с заткнутыми ушами ни зубрила даты, как ни надрывалась ночью над теоремами, по утрам роняя голову на стол – дальше шагнуть не удавалось. Так познания в математике трагически оборвались на формуле дискриминанта – и дальнейшие попытки поймать хотя бы лучик света в своем личном, других не касавшемся мраке оказывались полностью бесплодными… Когда задавали на дом сочинение на тему «Как я провел лето», она физически слышала трепетание мышиного хвоста под деревенскими обоями, равномерный, уже за тишину сходивший стрекот кузнечиков в мокрых от росы зарослях дикого горошка, призывную трель толстого папы-ласточки у гнезда под стрехой сарая; ощущала благостную шероховатость морского песка под нежной стопой, еще не огрубевшей от беганья босиком, ледяной огонь утренней колодезной воды; видела пунцовый шар солнца, намертво запутавшийся в листьях почти падающей в розовый залив ветлы, бабушкиного охотничьего кота, хозяйственно волокущего в дом за крыло убитую им в лесу куропатку – и многие, многие другие чудеса, о каждом из которых можно написать поэму… Видела, слышала, осязала – а на бумаге уныло тянулись тошнотворно куцые предложения: «Лето было жаркое. Солнце ярко светило. Было много цветов. Мы ходили купаться, а вечером играли в мяч. Я помогала бабушке по хозяйству…». Так же получалось и со всеми остальными предметами: чуткость и подробность внутреннего ви́дения – и полная запертость внешнего выражения… Единственное виртуозное умение – скопировать любой почерк или автограф – было не приложимо ни к какому нужному и уважаемому делу, и однажды бывшая двоечница Сенькина, неожиданно обернувшаяся лучшей рисовальщицей в классе и нацелившаяся стать модельером, снисходительно похлопала ее по руке:

– Не горюй, Анисимова: не всем женщинам запускать спутники и создавать шедевры… Кто-то должен и детей рожать… А у тебя, вон, как раз бедра широкие – семерых родишь как не фиг делать!

Ксения не могла стать даже скромной акушеркой – потому что и в медучилище требовалось сдавать биологию и сочинение… Она и пробовать не стала – сразу без экзаменов записалась туда, где учили на секретарей-машинисток… Мама, много лет скупившаяся на любую доброту к дочери, на этот раз похвалила:

– Молодец. Если б в текстильное какое-нибудь пошла или кондитерское – то на всю жизнь бы в работницах, в платке и халате, замуж – только за работягу. А там тебе и пьянка, и мордобой – и все такое. Теперь устроишься секретаршей – глядишь, и за итээра выскочишь.

Но, знакомясь с молодыми людьми в гостях и на танцах, она долго еще врала, что учится в Политехе, и придумывала смешные подробности из своей якобы студенческой жизни: все-таки не так стыдно было за свою неудачливость; казалось, что люди даже говорят с ней иначе, чем если бы знали, кто на самом деле эта миловидная девушка. Казалось – пока один симпатичный студент-киноинженер, серьезно завладевший как-то раз ее девичьим воображением, не отвел однажды в чужом доме Ксению в сторонку – она думала, целоваться, и побежала вприпрыжку. А он оглянулся по сторонам и незаметно, но железно вдавил ее в стенку, выпятил нижнюю челюсть и зашипел:

– Слушай, ты! Хватит тут из всех дураков делать! Ты что думаешь, никто не видит, что ты такая же студентка, как я китайский император? Ребятам просто неудобно за тебя – вот и молчат, а мне надоело, поняла? Не знаю, ткачиха ты или там продавщица какая-нибудь – только в следующий раз ври умнее, ясно? И не в нашей компании. Все, давай топай отсюда, пока я тебе не навешал!

– А что значит – врать умнее? – обреченно спросила растерянная и обиженная Ксюша, вовсе не рассчитывая на подробные инструкции.

Но, к ее удивлению, они поступили. Уже отошедший было юноша вернулся и усмешливо посмотрел на нее:

– Пожалуйста. Пусть это будет мой тебе, так сказать, прощальный подарок. Слушай сюда: во-первых, ври только так, чтобы нельзя было тебя проверить… Во-вторых, сочиняй исключительно в той области, которую хорошо знаешь… В-третьих, ври как можно ближе к правде… В-четвертых, ты должна сама искренне верить в то, что говоришь…

– Я не сумею… – безнадежно прошептала она.

Взмахом руки он отбросил небрежную челку:

– Чепуха, все приходит с опытом… А в-пятых, самая лучшая ложь – это истина. А-а, удивляешься? И напрасно! Настоящий, виртуозный лжец не произносит ни одного слова неправды, и его нельзя ни на чем подловить. Но в целом его слова полностью искажают информацию, являясь стопроцентной ложью… Хотя этому учиться и учиться, но… – он пристально взглянул ей в глаза: – У тебя точно получится.

– Как это? – спросила Ксения, одновременно чувствуя удивительное: та самая намертво запертая дверь в ее сознании вдруг медленно и туго подалась внутрь; появился слабый луч таинственного света – и осталось только сделать последнее усилие…

Она вздрогнула. Паренек с напором продолжал:

– Вот возьмем, к примеру, твою неудачную легенду – второй курс Политеха и прочая чушь… Кстати, кто ты на самом деле? И почему действительно в институт не поступила? Но сейчас – слышишь! – говори только правду!

Ксения всеми клетками почувствовала, что настала сакраментальная минута жизни, и не стала ничего из себя строить:

– Машинистка… В университете работаю, на историческом факультете. А не поступила… Не поступила, потому что у меня тройки по всем предметам… Ну, короче, все говорят, нет у меня никаких талантов, кроме как быть женой и матерью… Только абы за кого идти не хочется… Чтоб потом всю жизнь с битой мордой не ходить… Ну, я и стараюсь попадать в приличные компании, где нормальные парни… На лицо-то я не уродка, и…

Пренебрежительно выставив ладонь, он пресек ее рассуждения и кинул краткий вопрос:

– Мать-отец, сестры-братья?

– Одна мать, на обувной фабрике бухгалтер; младший брат – даун, в интернате; отец бросил, конечно, – с той же похвальной краткостью доложила она.

Он кивнул:

– Правильно сделал. Что там историки на факультете меж собой говорят, что печатать тебе дают – сечешь иногда? – (Ксения торопливо кивала). – Тогда вот что…

Минуты две он размышлял, наморщив лоб, потом лицо прояснилось:

– Вот отныне твоя абсолютно правдивая история. Ты нормально училась в школе (свой троечный аттестат спрячь подальше и никому не показывай), но не на отлично – скажем, хорошистка с парой пятерок. Мечтала поступить на истфак – но дома у вас беда: маленький братик стал инвалидом (в подробности не вдавайся, но помни, что именно стал, а не родился: на девушке, у которой брат с врожденными отклонениями, вряд ли кто женится), лечение требует много денег, а отец вас бросил. Мать старая и больная, негоже ей одной надрываться… Хм… Бухгалтер, говоришь? Нет, пусть лучше финансист – кто там будет разбираться в тонкостях, а звучит солидней. Ты сама решила помочь матери и не идти пока в институт, а работаешь в Универе на любимом факультете – кем, уточнять не обязательно. В самом ближайшем будущем планируешь идти на вечернее отделение – кто это проверит, ведь планы далеко не всегда осуществляются… Вот и все! Много тут лжи? Да почти ни слова! А человек – другой: не жалкая врушка-неудачница не пойми какого роду-племени, а девушка-героиня из культурной среды, жертвующая собой для любимой мамы и братика. (Ты их обоих терпеть не можешь – я угадал?) И никаких разоблачений: все достоверно, – он помолчал и заговорщицки подмигнул ей: – А я сам-то – знаешь, кто? В кинотеатре механик…

Потрясенная Ксения молчала: из широко распахнутой заветной двери ей в лицо сиял ослепительный свет.

Только она начала задремывать, как мимо двери прогрохотала каталка – в одну сторону, потом в другую – и снова ее хрупкий сон был грубо разбит. Бессонная ночь всегда мучительна и дома – а уж в таких-то условиях…

Случалось ей, конечно, и раньше до утра смотреть воспаленным глазами в постепенно светлеющий потолок – особенно в тот год, когда казалось, что жизнь уже не выправится, что теперь остается только доживать – как-нибудь, где-нибудь… Она тогда лежала и горько думала о том, что ее любимый человек оказался таким же, как и все прочие мужчины: сначала мог предложить ей только несколько напрасных лет унизительно тайных встреч, потом заставил развестись с мужем, потому что гордость его страдала оттого, что он в ее жизни не единственный. Она с пониманием отнеслась к невозможности его собственного развода – но ведь жена бросила Леню сама, и он освободился! Ксения уже мысленно праздновала победу, чуть ли не платье свадебное приискивала себе – ведь он был ей обязан, после стольких-то лет! А любимый, наоборот, вместо радостного сближения, стал стремительно отдаляться, лишь раз или два удостоил милостивым посещением – и пропал. Она снова готова была терпеть и прощать, списывая его охлаждение на усталость и стресс: так ласкова, услужлива была на работе – а он и внимания не обращал. Думала, хоть перед отъездом на раскопки подойдет, повинится – но он даже не изволил попрощаться с ней! Уехал, будто ее и не было! Несколько дней Ксению воротило от еды, пропал сон, на цыпочках уходила последняя красота… Она уже понимала, что Леонид попросту решил начать новую жизнь – и, разумеется, с новой зазнобой – а ее, так преданно его все годы прождавшую, просто отставил в сторону, как будто убрал в чулан отслужившую вещь… Кто та женщина? – надрывалась ночами Ксения. Она знала, что не из их, факультетских: такое известие давно бы уж прополоскали на всех кафедрах! Значит, со стороны – и никаких подходов к ней нет… Преодолев гордость, она написала знакомой аспирантке на раскопки, умоляя ответить, с кем там живет Леонид – и с некоторым облегчением получила обнадеживающий ответ, что один. Может, они расстались с той, и он по возвращении одумается и придет?!

– Ты чего, мать, спятила – сидеть и ждать у моря погоды? – сказала ей, придя в гости, бывшая соседка Жанна – медсестра, сохраненная на всякий случай в старых приятельницах – и для доходчивости звучно постучала пальцем по собственному лобастому черепу. – Так он и примчался – жди с зажженной свечой: если и прилетит разок, то только как на запасной аэродром, пока нет ничего свеженького. На твоем месте я бы, конечно, давно его послала куда подальше, но раз уж ты так зациклилась… Короче – если нужен, то борись за свою любовь, борись до последнего – вот что я тебе скажу! И не вздумай опускать руки!

– Да как бороться, как бороться?.. – всхлипывала полностью опустошенная Ксения. – Он, похоже, и знать меня больше не хочет… Письмо напишу – не ответит… Или, еще хуже, ответит, что все кончено… – В ее руках ходуном ходила догорающая сигарета, кофе остывал нетронутым. – Мне жизнь опротивела… Псу под хвост пошла… Семью потеряла, сын отвернулся… Мне иногда хочется – руки… руки на себя… – оттолкнув пепельницу и чашку, она зарыдала.

Приятельница встала и, обогнув стол, прижала голову Ксении к своему рыхлому теплому животу:

– Надо преодолеть… Письмо писать – это, конечно, глупость полная… А вот раз этой сучки его там нет – то лучше тебе срочно брать отпуск и самой туда ехать… На месте разберешься, что к чему… Только запомни: никаких упреков… Никаких выяснений отношений – Боже упаси: тут же пинками выгонит! Смотри: главное – приехать не утром, чтоб действительно сгоряча обратно не отправил с какой-нибудь оказией… А попозже вечером, когда ясно будет, что домой тебе не добраться… Если даже автобус туда раньше приходит – хоть в лесу жди, а к нему не беги сразу…

Ксения перестала всхлипывать и высвободилась. Подняв голову, она внимательно смотрела на Жанку; в мозгу опять, как однажды в юности, быстро и чудно прояснялось.

– А на ночь оставит – считай, твоя победа, – спокойно продолжала подруга. – Даже если учесть, что они прямо перед его отъездом переспали – все равно он уже три недели постится. И чтоб мужик при таких условиях красивую бабу из своей постели выгнал – да ни в жизнь не поверю! Да еще бабу, которая ничего не требует, ни о чем не спрашивает, со всем соглашается… А там – сама знаешь: ночная кукушка всегда дневную перекукует… Тем более ты за столько лет все его слабые места вычислила, знаешь как облупленного… Ну, словом, не мне тебя учить…

– Он ведь наверняка ей звонить бегает! Мне же звонил раньше из своих экспедиций! С этим-то как быть? – Ксения уже маятником ходила по кухне: три шага туда, три – обратно.

– Побегает и перестанет, – пожала плечами Жанна. – Да и вопрос еще – бегает ли. У нее телефона может не быть, на почте у них не обязательно есть междугородний… Куча сложностей… Конечно, узнать это надо сразу же… Но, скорей, они письма пишут… А тут уж придется проявить фантазию…

У Ксении перехватило дыхание:

– Ты имеешь в виду – письма как-нибудь… того…?

Жанна подошла и крепко взяла подругу за плечи:

– Ты идешь ва-банк, поняла? Ты борешься за свою любовь. За его и свое счастье. За будущее – потому что тебе не поздно еще и ребенка родить – для себя. За справедливость, наконец, потому что ты ее заслужила. А в такой борьбе – даже не сомневайся: все средства хороши. Абсолютно все. Кроме разве что убийства. Даже если на подлянку, например, потребуется пойти – не вздумай отступать из каких-нибудь благородных соображений – слышишь?

– А как же – мораль? – неуверенно спросила Ксения. – Ну, там, нравственное чувство…

– Морально то, что в конце концов приносит пользу, – отчеканила подруга как по писаному. – Вот у нас в абортарии некоторые тетки сокрушаются, что поступают безнравственно. А очень нравственно, интересно, если ребенок будет расти в условиях нашей советской нищеты, а пьяница-отец будет каждый день бить его по голове? Вот и у вас. Очень морально было со стороны твоего Ленчика проматросить тебя десять лет, лишить семьи, дома, сына – а потом, когда появилась возможность вступить с тобой в законный брак, спутаться с какой-то шалавой? Кроме того, сама знаешь: мужики – это вечные дети, которым подавай мороженое. А если горло больное? Кто остановит такого… лакомку? Только мать, между прочим. Женщина. Ленчик твой и понятия не имеет, что для него лучше, что хуже, ему приспичило здесь и сейчас – а потом трава не расти. Все они такие. Но ты-то знаешь истину, что, кроме тебя, для него никто столько не сделает, никто его так не полюбит. А мораль, Ксюха… Сколько людей, столько и моралей. Только правда одна – как в песне.

Ксения молчала: ее особая дверца внутри вновь была широко открыта, и где-то вдали будто вставало другое, более яркое солнце.

Нет, заснуть оказалось принципиально невозможно – но не хотелось и шевелиться. Все тело словно оцепенело в странной полудреме, постепенно светлело за окнами, мысли текли плавней, с благодарностью вспомнилась Жанна. Надо бы попробовать разыскать ее, ведь с того дня так и не пришлось увидеться – настолько круто повернула жизнь на хорошее, что не хватало времени на праздные встречи с людьми из прошлого. А ведь помогли ее советы бывалой женщины, без них, может, и не управилась бы так удачно…

С письмами получилось – идеальней некуда.

Убедившись, что Ленчик собственноручно относит свои на почту и там же получает послания от зазнобы, Ксения поначалу приуныла: тут уж не украдешь их из почтового ящика, не примешь из рук почтальона… В тяжелых раздумьях отправилась она на разведку к почте и, проходя под ее окнами, раскрытыми по случаю редкого тем летом жаркого дня, вдруг услышала отчетливые женские причитания. Она остановилась и прислушалась.

– Хватит уже, хватит! – сквозь слезы кричала женщина. – Не верю я больше ни одному твоему обещанию… Кобелюкой всю жизнь был – кобелюкой и остался… Троих детей нажили – все неймется! Лучше бы уж пьяницу Бог послал: проспался – и опять хороший… Мне по деревне ходить – срам один, потому что люди пальцами показывают!

- Бу-бу, – приглушенно ответил мужчина. – Бу-бу-бу… Бу.

- Ага, любишь, как же! – еще пуще зарыдала женщина. – Любил бы – не таскался бы к этой на виду у народа! А ты – ты на всех наплевал – на мать, на детей, на меня… Любит он! Вопрос только – кого!.. Как человека тебя прошу – ну, уйди ты уже к ней совсем, не мучь ты меня больше!.. Сил ведь никаких нету – гадать каждый раз, где ты и с кем…

Мужской голос снова успокаивающе загудел – но сразу был прерван истерическим воплем:

– Убирайся с глаз моих! Еще на работу имел наглость припереться! Вон, пока не прибила!

Со свистом пролетело и шмякнулось что-то тяжелое, и по деревянной лестнице сразу дробно затопали шаги; Ксения отпрянула от окна и скрылась за угол. Получалось, что почтарке изменяет муж – а значит, они оказывались полностью подругами по несчастью… Ну, какая женщина не поможет другой в таком горе, особенно той, к которой искренне расположена! – и Ксения решительно повернула обратно к дому.

Была у нее с собой одна драгоценность: едва начатый флакон изысканных духов «Климá», привезенный ей в качестве презента из Москвы, из знаменитого на всю страну единственного магазина настоящей французской косметики, одним очень пожилым профессором, которому только она много лет подряд перепечатывала все его впечатляющие труды. Ксения достала из чемодана плотную квадратную коробку, подняла крышку. На голубом бархатном ложе, как огромный бриллиант искусной огранки, сверкал изящный флакон со светлой жидкостью. Он был почти полон, потому что она только изредка, по торжественным случаям, позволяла себе нанести за оба уха по капле драгоценного аромата – а сюда захватила в качестве тяжелой артиллерии, помня, как в прямом смысле дурел Леонид от запаха ее кожи, когда ловил волну неземного аромата. Даже в своей критической ситуации Ксения посмотрела на флакон с горьким чувством предстоящей утраты – но тут же улыбнулась. Она быстро извлекла из сумочки большой темный пузырек с витаминами и вытряхнула остатки в помойное ведро – их оказалось всего ничего! Понюхала – бутылочка ничем не пахла. Тогда с величайшей осторожностью она перелила туда три четверти бесценной жидкости из флакона и плотно заткнула пузырек пробкой. В Ленинграде она перельет хитроумно сохраненные духи в точно такой же пустой флакон от «Климá» в коробке небесного цвета, что остался от лучших времен, когда Леонид тоже делал ей подарки, – и таким образом, почти не понесет ущерба! Ну, а почтарка… Ксения долила дорогой Лёниной водкой флакон с остатками духов, хорошенько взболтала, понюхала: русская водка нимало не перебила французскую парфюмерию! Пахло почти так же божественно – что ж, пусть вместо духов теперь будет туалетная вода: в этих диких местах люди не слишком разборчивы. От такого подношения что почтарка, что свинарка – одинаково быстро поступят в добровольное рабство…

Она не ошиблась: через двадцать минут переговоров с усталой заплаканной женщиной – иссера-бледной, с въевшейся в руки землей, в синем штапельном халатике – Ксения без хлопот выторговала безоговорочное право получать в собственные руки письма обоих прелюбодеев, дружно заклейменных честными женами. Всего-то ничего и потребовалось: «Вижу, глазки заплаканные… а я-то уж свои слезы все выплакала… да так, ничего… ладно, скажу, что уж… муж другую нашел… как – и ваш?!. – да что вы говорите, быть не может – такая красавица… расскажите, мы ведь товарки по несчастью… трое детей?.. ах, какой подлец… ну что вы, что вы, не плачьте так… вот хотите, я вас утешу… смотрите, какая красота… искала, кому продать, а вам так отдам… нет, нет, не благодарите – мне в удовольствие… хоть кому-то радость… а мне-то, старухе, зачем уже… вы такая милая, все у вас еще будет… да нет, со мной все кончено: уходить собрался… двадцать лет прожили, и вот… письма носит ей каждый день… сами знаете, через вас же идут… и она ему тоже… а я уж так… хоть напоследок пожить с ним… помочь чем-нибудь… все глаза проплакала… ой, нет, я и прикасаться к ним не хочу – такая гадость… чужие письма, да еще от этой – нет, нет… вы думаете?.. нет, не могу… да?.. хотя действительно… может, правда – постепенно забудет, если письма не придут… а что – хорошая идея… хотя не очень нравственная… вы считаете?.. ах, умничка вы моя… я ведь и не чаяла… Тогда вы вот что: все его и ее письма откладывайте в сторонку подальше, а я где-нибудь в полдень буду их забирать. Ну, а Леонид Павлович спросит – скажете, ему, мол, ничего не приходило. Понятно? А если справитесь с этим, я вам потом еще пудру подарю – «Ланкóм». Так что – можно считать, что мы договорились, милая?».

Почтарка уже не благодарила Ксению за щедрый подарок: она прекрасно поняла, что духи ей вовсе не подарили. Но и расстаться с чудом, никогда не являвшимся даже в мечтах ввиду полной несбыточности, было невозможно по определению: вырвать у нее теперь флакончик из рук можно было только вместе с самими руками. Отдать за него хорошей несчастной женщине какие-то чужие письма? Да еще подлеца и подлюки? Да с нашим удовольствием! А вот она к ночи надушится как следует, Толька понюхает – и с катушек. Еще посмотрим, как он к той поскачет после этого – та-то, небось, в коровнике работает!

Так первая и главная забота отпала, оставалась сущая безделица. С самого начала было очевидно, что, долго не получая писем, хоть один из любовников – да бросится к другому выяснять, что случилось – и тогда уж ей пощады ждать не придется! Леонид человек решительный, эту тетку с почты в одну секунду так припрет, что она на месте все свои страшные тайны выложит… Но способ предотвратить их совершенно лишнюю встречу, Ксения придумала сразу, как только получила письма в свои руки. Надо же – Журавлева Вероника Николаевна! Уж не дочь ли того великого Журавлева, о котором вся кафедра, включая и Ленчика, говорит не иначе как с придыханием? И такими делами занимается – рушит чужие жизни, сманивает мужей… Хоть и противно было читать бесстыдные излияния, но чувство законного возмущения человеческой подлостью укрепило ее вполне: ведь нужно было досконально изучить почерки обоих!

Даже теперь, через двадцать восемь лет, в утренних сумерках лежа в казенной постели, Ксения улыбнулась: вот этого бы точно никто, кроме нее, не смог сделать – ни за какие коврижки. Потому что ни у кого не было такого с детства данного таланта…

Чтобы пылкие любовники больше знать друг друга не захотели, требовалось нечто, что обоюдно обидело бы их, оскорбило до самых печенок. Ну, что могло оскорбить Ленчика, ей было понятно из его глупых писаний: он ужасно боялся, как бы молодайка не сочла его стариком – а сам, дурак, ей во всех письмах напоминал о своем возрасте. Ну, а та изо всех сил выставляла себя эдакой неординарной личностью – нагляделась уже на них Ксения. Для такой самое страшное – если кто-то обойдется с ней пренебрежительно, как с примитивной дамочкой без мозгов. На изготовление двух оскорбительных писем времени хватало с избытком: голубки должны были хорошенько дозреть до их получения, измучившись молчанием своих адресатов… Но и передержать было страшно: а ну как кто-то сорвется и полетит раньше времени! Фиолетовые чернила Леонида стояли тут же, на столе, а за таким же черным стержнем, как у Ники, пришлось даже съездить в Псков – под предлогом купить себе шляпу от солнца – и ничего, нашелся как миленький – в отличие от шляпы… И настал день, когда, осторожно отпарив конверты, Ксения вложила в каждый новое содержимое. Тот, что был из Ленинграда, с последней датой на штемпеле («…просто ответь – жив ли ты, мне главное знать хотя бы это, ведь я уже начинаю думать о самом худшем!!!» – напрасно вопияло вынутое из него письмо), аккуратно прислонила к вазе с цветами. А что такого, она честная женщина: захватила на почте послание для друга заодно со своим, от мамы, и, не распечатывая, принесла в дом – почта-то вечером все равно закрыта, не ждать же ему до завтра! Со вторым письмом – для соперницы – пришлось ехать в райцентр, чтоб не показалось честной почтарке странным, что жена вдруг лично принесла на отправку письмо от мужа к любовнице…

А по дороге обратно, когда автобус трясся по усеянной ямами грунтовке, перед глазами у Ксении внезапно позеленело, изнутри поднялась гнусная тошнота, пелена дурноты на минуту заволокла окоем, руки взмокли… Она еле отдышалась, еще не веря себе – но сердце уже колотилось бурной радостью: это – оно. Ксения быстро подсчитала дни – точно. И если до той минуты со дна души еще изредка всплывали какие-то сомнения и страхи (например, что сделает Леонид, если обман ее все-таки вскроется через какое-то время), то отныне они растворились сами собой: она знала, что теперь не одна, и бороться предстоит за двоих. А если правда и выйдет когда-то наружу, то уже поздно и невозможно будет что-нибудь изменить…

Дальше в памяти глубоко копаться не следовало – и благоразумная Ксения, с усилием прогнав уже устремившееся вперед воспоминание, перевернулась на спину и поправила на себе одеяло: дрема все-таки начала одолевать измученный этой ночью мозг. Но Ксения чуть-чуть кривила душой, убеждая себя, что ее никогда не мучают кошмары. Нет, был у нее один – не то что кошмар, но сон настолько знакомый, что, когда он приходил, она сразу понимала, что спит, и, более того, помнила, что нужно сделать, чтобы немедленно проснуться… Она снова стояла в подвале – и все, как обычно, оказалось в порядке: никто не тронул гнилые доски в углу, из крошечных окошек тек обыденный серый свет, пора было уходить; она знала и почти не боялась, что вот сейчас откинутая ею дверь подвала начнет сама закрываться у нее над головой и – да! – станет страшно на миг, но нужно просто взбежать по лестнице, оттолкнуть ее обеими руками, выскочить наверх и – проснуться… Так она и сделала – уф, больница! Ну, конечно, этот сон всегда приходил в моменты волнений! И корни свои имел, и ноги – а как же…

Воспоминание все равно прорвалось к ней – может быть, потому, что за высокими больничными окнами все еще стояла светлая ночь – почти такая же, как тогда: откуда-то взялся частый предутренний дождь (наверное, пошел, пока она лазала по подвалу), ритмично стучали капли по жестяным карнизам… Дождь в ночи либо успокаивает, либо пугает…

Ксению всегда пугал, потому что в тот вечер в Двуполье ливень обещал ночную бурю, а Леонид ушел в обжитую летом школу, к своим: веселые аспиранты уговорили его заглянуть к ним на рюмочку коньячку. Она ждала любимого с некоторой обидой, потому что с собой он ее все-таки не пригласил. Была бы женой – пошли бы вместе, а так получалось, что он как бы не особо стремится легализовать при людях ее положение… Обида нарастала, усугубляясь тем, что все средства воздействия были исчерпаны, оставалось только ждать результат – а все словно повисло между небом и землей… Накрыв на стол к ужину, Ксения приуныла: настало ли время для решительного разговора? Только надумала еще чуть-чуть подождать, как в дверь дважды требовательно постучали. Уверенная, что это вернулся Леня, и готовясь уже сушить его – мокрого, забавного, бубнящего из-под ее настойчивого полотенца о «совершенно несостоятельной теории позднескифского происхождения» чего-то там, она отодвинула засов – и едва не была сметена человеком, стремительно ворвавшимся в дом. Этот чужой человек оказался – женщиной… Слишком молодой для дочери Журавлева – внучка, что ли? Мокрые рыжие волосы падали на мелкое крысиное личико… И вот на эту Леонид хотел променять ее?.. Она запомнила, как в ту секунду словно гладкий ком льда упал у нее от сердца в низ живота – и там остался – вымораживая, губя, истребляя…

Следующие четверть часа в память Ксении не уместились – но она знала, на что это было похоже: словно безвинного человека, грубо сорвав одежду, бросили в прорубь – и мощное ледяное течение подхватило его, унося во тьму. Этим несчастным была она – из последних, но уже нечеловеческих сил цеплялась до мяса разодранными руками за острые ледяные края, на миг выныривала, хрипя и задыхаясь над черной водой под далеким звездным небом, но потусторонний холод уже сковывал с головы до ног, навеки парализуя и тело, и волю. Она отстраненно понимала, что даже терпеливо говорит с той, оскорбившей ее с порога, – и произносит единственно возможные и правильные вещи, подсказанные оттуда, из-за вновь спасительно отворившейся внутренней двери – но ни единого слова не сохранилось в памяти! В мозгу стучало – гремело – грохотало – одно: счет идет на минуты, за которые она обязана удалить, убрать, растворить в воздухе эту мелкую рыжую крысу, все время трогающую противной розовой лапкой свою подпухшую щеку. Иначе – все напрасно, напрасно, напрасно! Где она просчиталась? Почему из маленьких злобных глазок крысы летят в нее такие острые, такие победительные искры? Как сделать так, чтобы она уползла, убежала, исчезла – чем напугать? Или усовестить? Но есть ли у крысы совесть?!

В начале улицы захлебнулась лаем собака – страшней этого звука в тот миг не могло быть ничего, потому что это означало: все кончено. Три минуты проходило всегда от первого гавка дурного цепного пса, исходившего хрипом и лаем при виде любого прохожего, до стука в дверь. До катастрофы, разоблачения, позора, изгнания оставались ничтожные полторы сотни секунд. Поняла это и рыжая нечисть, нагло вломившаяся в ее дом и жизнь – глянув на онемевшую Ксению с неприкрытым торжеством, она откинула занавеску… И в этот момент, не думая о том, что делает, только зная, что другого способа нет, Ксения схватила со стола чугунок с горячей, политой пахучим маслом и посыпанной укропом картошкой – и со всей силы обрушила его на затылок вражины. Та повалилась без звука и без единой капли крови. Пятидесятилитровый бидон с колодезной водой Ксения отставила на метр одним движением, мгновенно отбросила лоскутный половичок, на котором он стоял, отпахнула деревянную дверцу глубокого лаза в подпол. Подтащить неподвижную рыжую девку к отверстию, ухватив ее за обе ноги в промокших кроссовках, оказалось проще простого. Внутрь Ксения спихнула ее двумя толчками своих сильных рук – и та даже перекувырнулась через голову, падая по крутой лестнице, но нельзя было потратить и секунды, чтобы взглянуть на упавшую – осталось только успеть схватить с полу ее рюкзачок и сбросить его следом за владелицей. Закрывая дверцу подвала, наспех постилая обратно половички, Ксения уже слышала боковым слухом неторопливые шаги Леонида под окнами, а бидон поставила обратно как раз в то мгновение, что прошло между двумя его звонкими ударами в дверь. «Иду, Ленчик!» – громко крикнула она, распрямляясь, но, когда он, повесив в сенях насквозь мокрый дождевик, вошел вслед за ней в кухоньку, бормоча и весело поеживаясь, Ксения уже колотилась в слезах и судорогах на полу среди раскиданной картошки, над пустым, покачивающимся на боку чугунком…

– У нас будет ребенок!!! – кричала она. – Слышишь, ты?!! Я больше не пойду на аборт, не пойду, не пойду, хватит!! Ты отнял у меня одного сына – так дай хоть родить другого!!! Да скажи же ты что-нибудь!! Не стой, как истукан, и не молчи мне тут! Не смей молчать!!!

Леонид подошел и присел с ней рядом, помолчал с минутку и осторожно обнял за плечи:

– Ну, будет, так будет, – примирительно сказал он, наконец. – Иваном назовем. Ты не против? Ну и ладно…

Вот тогда и настала ее самая страшная ночь – ночь, искупившая всю жизнь на тридцать лет вперед… Над деревней, затертой меж двух бескрайних полей, давших ей в давние времена красивое имя, разразился в те часы нешуточный ураган. Река Плюсса, не хуже великой мастерицы на эти дела неласковой Невы, ярилась где-то под холмом и ревела бешеным медведем, рвущимся из клетки. В окна летели небесные горсти крупного града, колотило о наружную стену сорванный рукой шквала резной наличник… Лицом к стеночке уютно, по-щенячьи посапывал умиротворенный Леня, а Ксения лежала на спине с широко распахнутыми во внешнюю тьму глазами, не в силах шевельнуть даже пальцем и еле переводя дух. Она вся была устремлена туда, вниз, где кучей ломаного хлама валялась та – а может быть, уже не валялась, а очухалась и копошилась, ища выход, как недобитая гадина…

…Мертвая она или нет? Или в любую минуту может, как непогребенный утопленник у Пушкина, постучать холодной рукой в окно?.. Какое окно – она же внутри дома! Нет, нет, она не выберется наружу, ни за что не отодвинет тяжелый бидон с водой! А если начнет кричать, биться… Вот сейчас… Что там за звук – кажется, внизу?! Нет, показалось, это ветер полощет ветви сирени… А теперь… Шаги!!! Показалось… Или нет?!!

До самого утра обрывалось и стыло сердце, фантастические образы вставали перед лезшими от ужаса из орбит глазами, и закрыть их было нельзя: тогда казалось, что она стоит уже прямо над кроватью, и насмешливые глаза горят зеленым в темноте – как и должны гореть у крысы… В какие-то моменты приходило понимание, что после такого удара не мог выжить ни один человек, но сразу набегали сомнения: ведь крови-то не было! Должна была быть или необязательно? А вдруг – она лежит там живая, но не может встать – что тогда?! Одно дело ударить, не думая, и совсем другое… добить на следующий день… А что же делать?! Ответ только один – довести начатое до конца, потому что теперь одной из них на земле нет места…

Утром стояла восхитительная, парная тишина. В окне, словно поднимаясь из взбитой сливочной пены, возвышалась на туманном холме горбатая спина тысячелетнего кургана… Ксения все-таки заснула, обессилев на исходе ночи – и Леонид, выпив вчерашнего молока с ломтем сыра на горбушке батона – в двух метрах от нарядного половичка, на котором сверкал отчищенный до блеска бидон, ушел на раскопки. Он не решился потревожить любимую женщину – ждущую ребенка, подлежащую нежной заботе и слегка приболевшую… В одной рубашке убийца бросилась к лазу, вмиг, не задумавшись даже, своротила бидон, откинула дощатую дверцу… Она уже знала: если нужно – добьет, и рука не дрогнет: в ней – ее Ванечка. «Ты не против?» – о, еще бы она противилась… Но Рыжая не шевелилась, мертвая давно и бесповоротно. Холодное сомнение ворохнулось в Ксении – как такое может быть? – только вчера ходила тут по-хозяйски, грозила уверенным голосом… И вот лежит поваленным манекеном, вместо глаз – два тусклых слизня, голова запрокинута… Она пригляделась, преодолевая отвращение: не может так быть повернута голова – ни у живого, ни у мертвого! Что же это? А это – сломаны шейные позвонки! Выходит, не она ее убила – случай! Она просто – стукнула, не зная что делать, просто слепо стремясь пресечь обволакивающий кошмар… А уже падая, женщина сломала шею… Это – случайность! Но кто теперь этому поверит…

Ксения выпрямилась и с шумом вдохнула воздух, босиком стоя на песчаном полу: нужно немедленно прийти в себя – немедленно! Сейчас каждый шаг должен быть выверен – до миллиметра. Она не имеет права совершить больше ни одной ошибки… Но как это сделать – что вообще делают в таких случаях – в жизни, а не в кино?! Она напряглась всем существом, будто уже предстояло родить – и нужно было не только дать новую жизнь, но и выжить самой. И снова вспыхнуло глубоко в мозгу – приоткрылась та самая потаенная дверь, и Ксения изо всех сил всмотрелась внутрь себя, в тот пронзительный свет, указующий путь…

Сделав еще несколько глубоких вдохов, она твердой поступью обошла труп и поднялась по лестнице: прежде всего, следовало обезопасить себя. Заложила древний, еще сто лет назад выкованный местными кузнецами железный засов на входной двери, наглухо задвинула все занавески: она больна и спит – не тревожьте ее! Надев чужой истрепанный халат, висевший в сенях, четкими скупыми движениями вынула все три заслонки русской печи, ловко затопила ее: кто поспорит с тем, что после ночной бури надо основательно просушить дом во избежание плесени? Подошла к серванту, налила себе большую рюмку водки из синего графинчика – той самой экспортной водки, которой недавно еще разбавляла духи для наивной почтарки. Выдохнула – и не стала закусывать; подождала, пока жидкий огонь дойдет до глубины души, придавая ей крепости – и крепость пришла. Ноги не дрожали, и сердце лишь ненамного ускорило свой ритмичный шаг, когда Ксения, перевернув покойницу на спину и не глядя ей в лицо, обыскала ее одежду: в карманах нашелся паспорт и тощий коленкоровый кошелек – то и другое немедленно отправилось в печь – правда, деньги, поколебавшись минуту, она решилась вынуть. Личность по ним не установишь, а лишний четвертак при ее все такой же нищенской зарплате… Ксения работала на истфаке и хорошо знала, что именно ответил римский император Веспасиан своему сыну Титу – будущему разрушителю Иерусалима, когда тот возмутился тем, что отец обложил налогом общественные нужники: «Деньги не пахнут!» – сказал он, сунув сыну под нос горсть золота. Ксения тоже понюхала две десятки, зеленую трешку и мятые рублики: от них исходил едва уловимый запах незнакомых духов – такой слабый, что им вполне можно было пренебречь. Подкинув дровишек в без того яркий огонь, и на всякий случай чутко прислушавшись, она вернулась в подвал, чтобы проделать самую неприятную часть работы: предстояло проверить, какие на той украшения – потому что именно они-то и могут послужить, в случае чего, лучшими удостоверениями личности. Подумала – не выпить ли перед этим еще водки, но вспомнила про Ванечку: нет уж, пришлось ей увидеть в жизни одного мальчика-дауна, хватит… Проглотила быстро набравшуюся слюну и отогнула высокий воротник на ледяной шее: так и есть – золотая цепочка с кулоном; дернула что было сил – и она лопнула. Кулон оказался крестиком – и Ксения от неожиданности чуть не выронила его: выходит, покойница – верующая, что ли, была?! И теперь Бог, чего доброго, за нее покарает?! Сердце сорвалось, задрожали руки… Глупости, глупости, глупости… Суеверия… И вообще, если Бог и есть, то Он знает, что все произошло случайно… Она же не убийца – просто так вышло… Преступнице снова удалось взять себя в руки – и уже почти спокойно она принялась сдирать единственный малахитовый перстенек с холодного твердого пальца покойной; рванула посильней – и он довольно легко соскочил. Потом она выбросит то и другое в заброшенный колодец за околицей – туда, где на дне стоит мутная тухлая вода… В маленьком кожаном рюкзачке оказались всё тряпочки, тряпочки да картонный блокнотик – это-то бабское барахло в печи сгорело за полчаса – вместе с рюкзачком…

Отдышавшись, Ксения снова полезла в проклятый подпол, критически осмотрела одежду на трупе: ширпотреб. Индийские джинсы, польская голубая куртка (у нее самой такая же была, только бежевая), свитерок из Прибалтики – она там тоже себе однажды чуть такой же не купила… Так что раздевать ее – Ксения крупно содрогнулась – не придется…

Когда-то она ненавидела свою бывшую свекровь – фанатичную труженицу на затерянном среди партизанских лесов и болот под Лугой дальнем садовом участке. Волевая и властная женщина, она с восходом в любую погоду выгоняла на грядки и постройки невестку, сына и внука, приехавших отдохнуть на недельку – и на следующий же день начинавших горько раскаиваться. Но теперь Ксения вспомнила ее с настоящей симпатией: ведь это благодаря свекрови она теперь ловко и грамотно управлялась с лопатой, знала, как уберечь руки от пузырей, правильно надев перчатки – и через несколько часов в углу подвала, в мягкой, песчаной, податливой почве образовалась пусть и не слишком глубокая – но надежная и, можно сказать, уютная яма.

Время поджимало – потому что солнце уже уверенно перевалилось ближе к западу; земля над безвестной могилой была утрамбована почти до каменности, а сверху навалены старые серые доски из другого угла; лишнюю землю – ее оказалось не так уж много – Ксения равномерно рассыпала по всему подвалу, размела истлевающим вербным веником, найденным там же… На своем месте лежал миленький лоскутный половичок, красавец-бидон, как нелепый памятник на могиле, уверенно попирал замаскированный вход в подвал… Уже прибравшись, Ксения спохватилась о единственной своей, теперь неустранимой оплошности: как она не догадалась отвернуть рукава голубой куртки – ведь наверняка же там остались часы! Но сразу себя и успокоила: ну, какие там часы? «Заря» какая-нибудь или «Луч» – пусть бы даже и золотые… Все равно выпускаются массовыми партиями… Да и кому придет в голову искать пропавшую – здесь? Даже если кто-то и знал, куда та отправляется – зачем станут копать землю в подвале? Вероника Журавлева сюда не приезжала – никогда. Это с полной уверенностью покажет любому следствию Леонид – кто посмеет усомниться в словах заслуженного ученого? Ее не найдут. Она навсегда останется пропавшей без вести. Мало ли людей ушло из дома и не вернулось…

Ксении предстояло спуститься в тот подвал еще раз – через девять лет. Когда с восьмилетним умницей-Ванечкой по дороге в другую деревню не устояла перед искусом завернуть в Двуполье – и просто убедиться в том, что мертвецы не встают из могил. Что тайна любви и смерти надежно сохранена временем, и ничто не угрожает ни благополучию ее семьи, ни самой жизни… Прикинувшись, что подыскивает себе деревенский дом, Ксения размотала почерневшую тряпку, служившую теперь замком для наружной двери, и спустилась по рассохшейся лестнице в подпол. Увидела мирный пыльный свет из щелей и крошечных окошек, почти в труху распавшиеся доски на том же месте, где она их оставила, – и такой покой снизошел в душу! Никто ее уже не тронет… Все позабыто… Правда, когда она собралась подниматься наверх, сумасшедшая грязная старуха в рваном тряпье, которая все время околачивалась вокруг с неразборчивым безумным бормотанием, зачем-то вздумала захлопнуть над ее головой дверцу подвального лаза – пришлось отшвырнуть ее в сторону и с криком выбежать – впрямь неприятное воспоминание…

Оно и превратилось со временем в этот навязчивый сон, приходивший то еженощно, то раз в десятилетие – вот опять, уже второй раз за ночь… Неудивительно – когда сама себя так разбередила… По куче трухлявых досок беззаботно скакали в полутьме солнечные зайчики, подрагивала искусная паутина в плоском пыльном луче… Безотчетная тревога нарастала изнутри, гоня прочь из сумрачного места – наверх, к настоящему свету. Надо только подняться по лестнице – и вот она уже на нижних ступеньках. Сейчас выход начнет накрываться дощатым прямоугольником двери – да, как всегда, нависает, грозя запереть ее в подвале, как в гробу! Не страшно, не страшно… Просто оттолкнуть его легким движением, как делала десятки раз, и вырваться, вздохнуть полной грудью… Ксения увидела свои молодые руки на бурых занозистых досках – один толчок – и… Там, в больнице, наверное, уже утро…

Но легкая деревянная дверца не поддавалась послушно, как в предыдущих снах… С силой и нажимом бетонной плиты она давила вниз, делая усилия двух ее жалких ладоней просто смешными… Тогда Ксения уперлась в доски головой – как же больно!!! – но нельзя позволить двери замкнуть последний свет! Она судорожно вдохнула в последнем усилии и выдохнула – а-а-а! Остановите! Так нельзя! Это нечестно!! Пустите!!! Но силы иссякли, перехватило дыхание – и следующий вдох сделать не удавалось… С глухим стуком дверь-плита рухнула вниз, и в тот же миг навек захлопнулась и другая – та, заповедная… Ксения в смятении обернулась, панически ища взглядом какой-нибудь другой выход – но никакого подвала не было. Вокруг стояла непроглядная тьма, и со всех сторон наползал живой, запредельный ужас.