– А вот этот дуб посадил Иван Грозный, – с улыбкой сказал молодой монах вполне светскому парню лет двадцати семи – шатенистому, светлоглазому, румяному, но очень грустному здоровяку.
– Вряд ли. Он на пятьсот лет не тянет, – нехотя отозвался парень.
– Ну, не знаю, я при том не был – просто здесь так считается, – не стал спорить веселый чернец – и вдруг легко подпрыгнул, на лету сорвав хилый дубовый листок; приземлившись, незаметно оглянулся – не успел ли кто увидеть и осудить его неподобающий маневр. – Давай-ка, Ваня, по стене лучше походим – туда туристы реже суются…
Он, разумеется, ошибался, потому что, как только молодые люди начали чинно, гуськом подниматься по каменной лестнице на широкую крепостную стену, навстречу им с голодным кошачьим мявом бесцеремонно поскакали, небрежно толкнув обоих, сразу четыре долгоногие девицы в майках и шортиках, условно повязавшие вокруг тощих бедер полученные на входе в монастырь цветастые платки. Монах и не оглянулся на них, но товарищ его проводил девушек суровым взглядом:
– Слушай, Серый, как вы тут такое терпите?
– А, привыкли, – равнодушно отозвался Серый и потом деликатно подкашлянул: – Только это… Я теперь, типа, иеромонах Иона…
Они сели на замечательную широкую скамейку, сработанную под старину местными черноризными умельцами. Иван печально махнул рукой:
– Ну, не могу я так тебя называть – хоть ты что делай. Язык не поворачивается. Десять лет за одной партой… В одном дворе росли… А уж если детский садик посчитать! Помнишь, как в черепашек-ниндзя играли? Ну, какой ты мне отец Иона – Серый ты, Серый и есть. Ну, Серега, в крайнем случае. То есть, я помню, конечно, что ты грехи отпускаешь и советы даешь толковые. Но езжу-то я к другу, а не к священнику!
– Который по блату тебе все смертные грехи молодости без епитимьи отпустил, – добавил монах. – Кхм. Шутка, – и было видно, что он действительно шутит, потому что глаза его искренне смеялись из усталых провалов глазниц на заметно осунувшемся лице.
Кроме церковной службы, послушание его было одним из самых тяжелых в монастыре: трудился он хлебопеком и спать мог только урывками, пока подходило на быстрых дрожжах то ржаное, то пшеничное тесто. Он и сейчас бы лучше вздремнул полчасика перед вечерней – как лампочка бы выключился хоть на этой скамейке, но долг любви всегда оказывался в нем сильнее слипавшихся глаз, даже когда меж веками было «хоть спички вставляй».
– Что случилось-то, говори, – тихо сказал он. – Мать-отца похоронил – это я понимаю, но ведь тому месяц уже. Недоговариваешь – что? Ты ведь все равно именно с этим приехал, я тебя как облупленного знаю. Так не молчи уж, я ведь тоже человек. Мне на вечерне сослужать еще, а я с трех ночи присел первый раз. Говори давай.
– Ну, сам напросился – слушай, прозорливый ты мой, – с усилием выдохнул Иван, запнулся на секунду и бухнул: – Мать моя, когда мной беременна была, человека убила и в землю закопала. Как поп собаку. Я не шучу.
– Тетя Ксюша?! Ты чего, Ванёк, мыла поел?!! – ахнул никакой не отец Иона, а питерский школьник Серега, не раз и не два забегавший к другану и соседу то порубать горяченьких пирожков с мясом, то супчика грибного теть Ксюшиного навернуть от души. Его-то собственная мать профессор была настоящий – не кислых щей, и от плиты шарахалась шустрее, чем от вирусов в своих пробирках, а отец-филолог только картошку в мундире варить умел…
Друг его молчал, тяжело уставившись в землю, и недоверчиво отодвинувшемуся от него Сереге вдруг стало ясно – может, недаром тетки глупые прозорливым зовут – что переспрашивать Ивана на тему «А ты уверен?» или, еще лучше, осторожно вызнавать, не переутомился ли тот ненароком – дело лишнее и неправильное. Шепотом спросил:
– Случайно, да? – предположил: – Дневники какие-нибудь нашел, письма, да?
Иван, все так же глядя вниз, стал тихо рассказывать:
– Нет, сам дотумкал. Постепенно. Вот как дело обстояло. Я мальцом еще был, во второй класс пошел, кажется, когда мать захотела дом в деревне купить. То есть, это она мне так сказала. Мы ехали к какой-то ее подруге в деревню – и вдруг она вышла со мной из автобуса и потащила меня совсем в другую сторону… «По пути, говорит, быстренько несколько домов в одном месте посмотрим, а завтра дальше поедем». В деревне, конечно, разорение – а что ты хочешь, середина девяностых. Остановились мы на ночь в каком-то вонючем доме, и мать мне велела сидеть во дворе, а сама ушла, вроде как дом присматривать. Мне восемь лет было – что я понимать мог! Сбежал, короче, через часик и забрался в один дом – развалюху такую. Видел, как мать оттуда выходила, и испугался – вдруг, думаю, купит, и нам придется в нем жить! Увидел дверь в подпол – да и полез из любопытства… По подвалу хожу, сам себя пугаю, будто в ужастик наяву попал. Оборачиваюсь – и никакого ужастика не надо: прямо передо мной ведьма стоит. Настоящая…
– Слушай, – деликатно перебил отец Иона. – Ты – это… Может, действительно, детский кошмар какой-нибудь или что-то вроде этого?
– Кошмар, – согласился Иван. – Только взрослый. Понятно, что не ведьма это была, а просто страшная сумасшедшая старуха. Ведьму из «Русалочки» напоминала – Урсула, помнишь? Которая ей ноги вместо хвоста приделала? Ну, так вот, похожа была на нее до дури. И начала эта бабка мне чуху какую-то нести… Кстати, ты ведь духовный у нас, лучше меня понимать должен. Сумасшедшие – они ведь знают и чуют что-то такое… Ну, что нормальные люди не видят и не понимают. А психи – они…
– Знаю. Видел, – коротко и серьезно вставил монах и незаметно содрогнулся. – У нас здесь такому никто не удивляется. Ты продолжай.
– Короче, тогда я не понял, конечно, ни хрена, – но в память врезалось, ведь не каждый день такое слышишь. И не перескажешь, потому что звучало, как бред. А суть такая. Во-первых, назвала она меня «ведьменок». Во-вторых, спросила, не показывалась ли мне там какая-то «рыженькая», которая откуда-то «не вышла» по моей вине. В-третьих, летом восемьдесят седьмого она сломала ногу и, похоже, из дома не выбиралась – а торчала у окна, наблюдала через тюлевую занавеску за соседским двором и домом – тем самым, где мы с ней в подвале стояли. Я, конечно, со страху чуть не обделался – такая она ужасная была… И воняла хуже помойки… В общем, следила от безделья за всеми – кто вошел, кто вышел. Считала их… И вдруг обсчиталась. Кто-то вошел в дом – да так и не вышел. Судя по предыдущим словам – «рыженькая» та самая. Причем, сказала, что на свете меня и правда еще не было, но «в другом месте уже сидел как миленький»… А где бы это, кроме как не у матери в утробе… Когда я сказал, что родился в апреле – она как бы уверилась в своей правоте… И мать мою она вполне могла в тот день видеть – ведь та в дом прямо передо мной заходила… И узнала ее, наверно, – ведь лет-то всего девять прошло…
– С чего? С чего девять лет? Ванёк, при чем тут эта рыженькая – и твоя мама? Ты сам-то не запутался в дедукции, Шерлок Холмс хренов? – давно и окончательно проснувшийся Иона вновь чувствовал себя вихрастым восьмиклассником Серым.
– С чего? Да с того, как предки меня зачали. В июле восемьдесят седьмого – в том самом доме – как раз когда она в гипсе сидела у окна… И когда некая рыжая женщина вошла в дом – и больше не вышла. И которая могла кому-то «явиться» или «не явиться» – то есть, она умерла. Но, если б своей смертью, то ее бы открыто вынесли оттуда и похоронили на кладбище… Значит, ее убили, – бесстрастно разъяснил Иван.
– Что за бред?! – вскипел спохватившийся отец Иона. – Это же форменная чушь! Как тебя могли зачать в том самом доме, где ты случайно пацаном оказался? Если там даже пристукнули кого-то, прости мя, Господи, грешного, то твои-то родители тут причем?
Друг медленно, словно лениво, повернул к нему лицо:
– А я не сказал? Не сказал, значит… Так слушай. Деревня эта – Двуполье называется, недалеко здесь, на Плюссе стоит. Там курган какой-то рядом, я специально проверять ездил. Так вот, курган этот батя со своими студентами как раз тем летом и раскапывал. Студентов в школе разместили на матах – а отцу пустой дом выделили. И мать с ним там жила, хозяйничала – месяца два. Ну, а я, как и положено, в апреле следующего года родился…
– Хорошо, но откуда ты знаешь, что именно этот дом, а не другой? И что вообще убили кого-нибудь? Ты же не можешь всерьез верить словам тронутой бабки, которую видел двадцать лет назад! До поноса испуганным пацаненком! – не по-монашески вспылил Серый; ему ужасно, просто до рези в душе хотелось, чтобы вот сейчас все разрешилось какой-нибудь глупостью, бесовским наваждением – и они бы рассмеялись оба с облегчением, и Ванька бы потряс своей шелковистой, как у девушки, головой со словами «Да, действительно, что-то понесло меня не в ту сторону!», и стукнулись бы они кулаками, будто кружками с пивом, как бывало после удачно списанной контрольной…
– Я не идиот, – враждебно сказал Иван. – И не чокнутый, чтоб собственную мать просто так обвинять в убийстве. Я тоже гнал от себя все эти мысли, когда приходили. Несмотря на то, что батя мой патологически ненавидел рыжих баб. Знаешь, сквозь всю мою жизнь красной нитью прошла его главная заповедь: «Только с рыжими девками не вяжись – хоть с негритосками, только не с ними! Огребешь по полной, вспомнишь отца – да поздно будет…». Как он про рыжих начинал – так я сразу тот подвал вспоминал, и в угол тянуло жаться, как твоего, прости, труса-лабрадора… Но только, когда мама… мать моя… умерла… Отец решил после похорон снова туда съездить – один. Про это Двуполье он и раньше как-то сказал, что там – главный курган его жизни. Курган победы, типа. Я думал, он это в том смысле, что нашел там что-то важное или редкое какое-нибудь… Хотя что там можно было найти – эти курганы вдоль Плюссы все как под копирку. А он имел в виду, что именно там его жизнь круто повернула в нужное русло – ему уже за пятьдесят было тогда – вроде как какую-то победу одержал – то ли над собой, то ли над обстоятельствами… И это как-то связано было с… ней. С матерью, в смысле. Жена-то она вторая у него была. И меня они там слепили – как ни крути. Любили дико, поздний ведь я у них ребенок… Вот и поехал старик поклониться тому кургану… Атеистами они с матерью были – сам знаешь. А все же потянуло к чему-то такому… А может, просто романтика – археолог все-таки… Не хотел я его пускать, старый же был, под восемьдесят… А как отговоришь, если уперся? И меня с собой не взял ни в какую… Ну, и все. Вернулся на себя не похожий – и в ту же ночь инфаркт. Навестить я его в больнице только один раз успел, да еще врач, гнида, сказал, что, может, и выкарабкается – старикан-то крепкий. Я и поверил. А отчего инфаркт – сказать? Приехал он к дому, где с женой жил – а от того уж одни развалины. Но нашел тетку какую-то местную, она и рассказала: дом этот вроде как прóклятый теперь, потому что лет пятнадцать назад там в подвале скелет нашли. Женский.
– С рыжими волосами?!! – схватив друга за руку, возопил Серый.
Иван глянул недоуменно:
– Не-ет… Насчет волос не знаю… Но с древним браслетом. И не из тех раскопок. Вообще не отсюда, а из Крыма, кажется. Его участковый по всей деревне носил – думал, может, признает кто. Не признали. А батя – по описанию узнал. И даже бумагу просил, нарисовать мне его пытался – сил не хватило. И заплакал тогда… Молча. Так, плача, и умер.
– Да уж… – потрясенно протянул монах. – Тут даже не знаешь, что и сказать…
Они и не говорили – долго. Колокола к вечерне отзвонили давно, снизу наползала влажная сырость.
Было уже почти темно, когда отец Иона, переодевшийся в рабочее, но так ни минуты и не поспавший, появился в жаркой, как преддверье ада, пекарне, где два молодых инока в белых робах и смешных колпаках деловито замешивали очередную порцию скользкого желтого теста. Он автоматически положил земной поклон перед «Спорительницей хлебов» и тоже шагнул к чану.
– Отец Власий рвет и мечет, весь вечер тебя искали – и на службу ты не пришел, – обернулся к нему ближний инок, по локти погрузивший руки в теплый будущий хлеб. – Где пропадал-то?
– Исповедовал, – глухо буркнул иеромонах, которого сон душил медленно и коварно, будто накинув ему на голову ватное одеяло.
– И что, подождать нельзя было? Власий ведь опять разорется. Или важный кто? – руки инока привычно быстро перетирали случайные комки муки.
Отец Иона выпрямился, глянул на «Спорительницу» – но Она вдруг легонько качнулась перед ним в прозрачном мареве отрешенности. Он зажмурился и быстро помотал головой, в которой с готовностью отозвался целый оркестр разнородной боли. Предстояла длинная ночь утомительной однообразной работы, а потом его, накануне проштрафившегося, никто уж не благословит уйти с утрени, сразу после которой – новый замес…
– Да. Насельник наш будущий. Пока Иоанном зовут… – одержав над сном мучительную победу, ответил он.
4 августа 2015 г.
д. Букино