1968 год. Конец июня. Михайловское. В один из дней среди нас, студентов-графиков, прошёл слух, что в Заповедник приехал Евтушенко. И не откуда-нибудь, а из Лимы, столицы Перу, где он недолго находился в качестве спецкора какой-то из газет. Старов предложил Гейченко устроить его встречу с нами, студентами и будущими художниками. Лично мне это очень понравилось. Я был поклонником его поэзии, в институтской библиотеке перечитал все его вышедшие на тот момент книги. Его поэзия будоражила, насыщала как глубоко личными переживаниями поэта, так и освещала большой и заманчивый мир нашей общей огромной страны, который я только начинал открывать для себя. И вот такое везенье – увидеть своего кумира близко, совсем близко. Сама собой явилась мысль достойно встретить поэта нашей современности, а конкретно – послать в Пушгоры за водкой и хлебом и соорудить стол. Последний сделали из трёх-четырёх струганых досок, поставленных на табуреты, кто-то где-то нарвал зеленого лука. На большее, по причине нашей финансовой скудости, мы были неспособны. И вот, в назначенный час, где-то днём, мы стали ждать Евтушенко. После получаса вынужденного ожидания кто-то крикнул – идут! Все высыпали на улицу. В конце Михайловской поляны мы увидели идущих к нам Гейченко и рядом с ним Евтушенко. Они приближались к нам и, по мере их приближения, наше нетерпеливое любопытство стремительно возрастало.

И вот уже Гейченко представляет поэта нам и, оставив его, незаметно уходит.

Примолкшие, хотя и возбужденные, мы садимся за стол, во главе которого усаживается поэт. После недолгой паузы, во время которой Евтушенко своим характерным прищуром осматривает каждого из нас и всех вместе, наиболее смелый и жаргонистый из нас, Витя Марков (Маркиз), скривив губы в характерной для него саркастической полуулыбке, полуироничным тоном просит поэта почитать что-нибудь. Поэт принимает вызов и без всяких предисловий начинает медленно декламировать одно из своих длинных стихотворений, незаметно наращивая темп и замечательно артикулируя. Внезапно прервав чтение, тянется к налитому стакану с водкой и смело выпивает её. Скривив рот, продолжает чтение и, внезапно оборвав его, обводит всех своим высокомерно-смешливым взглядом. Чтение производит впечатление на нашу компанию, раздаются жидкие одобряющие аплодисменты, преимущественно женской половины нашей малочисленной группы. Водка туманит кое-кому мозги, и вскоре тот же Маркиз, осушив свой стакан, войдя в свою роль вульгарного заводилы, своим высоким хихикающим голосом снова просит поэта почитать «стишки». В его просьбе чувствуется нечто снисходительно-пренебрежительное. Небрежно произнесенное слово «стишки», видимо, оскорбляет Евтушенко. Он внезапно встает и дает понять, что покидает нашу не слишком подобающую компанию ценителей его поэзии, но прежде, чем сделать шаг к двери, обходит наше застолье и пожимает всем руки… Так закончилась моя первая, но не единственная встреча с любимым поэтом, у которого было, есть и останется много преданных поклонников его поэзии и преданных ему же врагов… С тех пор пройдет четверть века, рухнет любимая поэтом Родина, Советский Союз, где он стал кумиром многих, настанут новые времена, за моей спиной и в душе останутся целые материки человеческих судеб и необъятных пространств, и тогда произойдёт моя вторая личная встреча с любимым поэтом-шестидесятником, а вместе с ним и с молодостью… Это будет в допутинском Питере, году в 98-м. Евтушенко уже жил в Америке, но временами залетал на историческую Родину: Сибирь… Москва… Питер…

Однажды осенью моя сестра Алла подарила мне навязанный ей на работе билет на поэтический вечер Евтушенко в Питере, в ДК Общества слепых на Петроградке.

После его не очень успешного выступления (было мало народу) я запросто зашёл в холодную гримерку, где поэт находился один и приходил в себя. Я представился и, помнится, произнес какие-то приятные для него слова по поводу его выступления. И вдруг, отринув всяческие условности, предложил ему посетить мою мастерскую, находившуюся в десяти минутах езды на автомобиле. Для пущей убедительности я пригласил его на чай из самовара. Я в то время работал над своим антитоталитарным циклом, и мне интересно было услышать его мнение. Видно было, что поэт утомлён, но неожиданно он согласился на моё предложение, прибавив, что поедет, если только чай будет с его любимым вишневым вареньем. Я быстро смекнул, что у меня есть большая банка крыжовникового варенья с добавлением вишневых листьев, которое мастерски варила моя теща. Я пообещал ему варенье, и он оживился.

На моем «Москвиче» мы быстро доехали до старинного дома в конце Большого проспекта Петроградской стороны, у Карповки, и, перейдя улицу, вошли в арку. Предстояло подняться по довольно непрезентабельной и мрачноватой черной лестнице на седьмой этаж, где в мансарде находилась моя мастерская. Евгений Александрович уверенно, хотя и с передышками, преодолевал высокие ступени и марши, задерживаясь на площадках и неся в правой руке вешалку со своим костюмом для выступлений.