По совпадению, рейс оказался до Якутска с посадкой в Омске. Я узнал об этом, как только стал приходить в себя, готовясь к посадке. Вспомнилось, как 7 лет назад мы летели этим рейсом из Якутска после нашей Витимской робинзонады. Вот здесь, где я сейчас сижу один, сидел, мой друг, прикрыв веки… Так и вижу его смуглое лицо, не то печальное, не то задумчивое… И вот я лечу в его родной город, чтобы проститься с ним, прикоснуться и помолчать у его свежей могилы…

Был поздний вечер, когда самолёт приземлился в Омске. Сев в такси, назвал незнакомый мне адрес. Приехав в центр города к нужному дому и расплатившись, с налитым тяжестью телом и с пустой, как бы выкачанной головой, с трудом вылез на терпкий морозный воздух. Сделав глубокий вдох и собравшись с мыслями, шатаясь, двинулся к нужному подъезду. Представил свою встречу с Тамарой и вновь почувствовал, как в виски ударила каменная дробь… Пологая лестница сталинского дома в центре Омска. Третий этаж. Красивая дверь. Ватными ногами я взошёл на этот третий этаж. Приблизился к двери. Осмотрелся. Сделал глубокий вдох. Выдохнул. Нажал на звонок.

Видел ли кто из вас глаза женщины, потерявшей любимого мужа?! Наверно, они похожи у всех женщин, переживших это… Дверь открылась, и я увидел Виталькину жену Тамару. Её красивое лицо было мраморно-бледно, огромные карие глаза, прямо смотревшие на меня, были пусты, её стеклянный недвижный взгляд смотрел почти безучастно (а чего бы я хотел!), но уже через секунду-другую на выпуклом темном зрачке заблестела и, как мне показалось, шевельнулась горькая женская слеза…

– Игорек… – произнесла она бледными губами… – Я знала, что ты приедешь… Я знала… Потому что не приехал никто из его питерских друзей, из тех, кто его знал и дружил с ним… Никто не приехал… Ты один… Спасибо тебе…

Она вновь посмотрела не меня чуть покрасневшими глазами, и я с трудом выдержал этот прямой взгляд.

– Что же мы стоим… Проходи… Раздевайся… Представляю, как ты устал… – произнесла она обессиленным, но уже с тёплыми нотками, давно забытым мной голосом.

– Спасибо, Тома… – я назвал её по-домашнему, вспомнив, что так называл её при мне Виталий. – Не то, чтобы устал, скорее подавлен…

Белые гвоздики я не решился преподнести ей и незаметно положил их на тумбочку в прихожей. Стараясь держаться, последовал за ней в одну из комнат большой сталинской квартиры.

– Ты устал, Игорек, сейчас я тебя покормлю… Я все тебе расскажу… Но не сразу… Давай до завтра… Виталия уже не вернёшь....

Последняя фраза больно резанула по сердцу. Но я не смел, да и не в силах был с порога мучить настрадавшуюся женщину невыносимыми для неё расспросами. Я был готов молча повиноваться ей во всем… Она предложила мне пройти на кухню, где быстро накрыла небольшой стол. Среди прочего на нем появилась бутылка початой водки. Я сделал вид, что голоден, тем более что не ел около суток. Но я сразу решил для себя, что не коснусь ничего из того, что может ненароком ранить её исстрадавшуюся душу, пока она не будет готова открыть её сама.

– Сколько же мы не виделись, Тома? Лет десять или около того… Помню вас на Васильвском, на Девятой линии. Кажется, это был ваш первый год в Питере…

– Да это было осенью 70-го… Мы приехали с Танюшкой, чтобы поддержать Виталия… Он тогда бредил Академией…

Отвечая на мои нейтральные отвлекающие вопросы, Тома успевала что-то подкладывать в мою тарелку, которая стояла нетронутой… Я медлил. Произнося эти ничего не значащие фразы, я думал о Виталии, о том, как мне будет не хватать его. Мне вдруг показалось, что он где-то рядом, вот только выбежал и сейчас войдёт, сообщив своим чуть заикающимся баритоном какую-нибудь новость… Тамара попросила налить ей водки. Неожиданно она вскочила и стремительно шагнула в соседнюю комнату. Мне показалось, что там кто-то тихо пискнул. Котёнок? Минуты через две появившись в дверях, Тамара позвала меня. Вслед за ней я вошёл в небольшую комнату. То, что я увидел, меня ошеломило. На довольно широкой кровати лежали два одинаковых грудных младенца, запеленатые, в розовых чепцах, с зашитыми рукавами розовых распашонок. Они смотрели на нас с удивлением, чуть шевеля ручонками. Я растерялся…

– Это Даша и Маша! – с легкой печалью в голосе произнесла Тамара. – Им чуть больше месяца. Виталий так и не увидел их… Они родились через месяц после его гибели…

Пройдёт сорок лет, и однажды на мой мобильный поступит звонок. Я был в это время на даче под Москвой. Женский голос представился: «Я средняя дочь Виталия Баранцева. Я знаю от мамы, что вы были другом папы. Я живу в Петербурге, работаю гендиректором консалтинговой компании. Хотелось бы встретиться и познакомиться с вами. Мама много рассказывала о вас…»

Такая встреча состоялась позднее, в ноябре, в моей «подводной лодке» – небольшой мастерской на Лиговском проспекте. Меня посетили три дочери Виталия. Одну, старшую, – Танюшку, я хорошо знал, она была любимицей Виталия и росла на наших глазах, когда он учился в Академии. Я угостил их чаем, рассказал о себе и то, что помнил об их отце… Узнал о том, что они давно переехали в Питер, перевезли маму, но, прожив здесь три года, она умерла. Похоронена на кладбище в районе Девяткино. Сердце моё сжалось от боли… Тамара была мне дорога, с её уходом оборвалась та тонкая нить, которая связывала меня с моей молодостью, с тем, что осталось во мне драгоценным воспоминанием о неповторимом…

Больше мы не встречались, вероятно, я не представлял для них особенного интереса.

Но вернёмся в Омск 11 ноября 1978 года. В тот вечер мы засиделись допоздна. И Тамара все рассказала мне сама. Услышанное мной было не для слабонервных. Оно стало для меня самым настоящим потрясением. Вот, каким я услышал все это в изложении Тамары:

«После Академии, в 1977 году, Виталий устроился преподавателем графики в Омском пединституте, там же ему предоставили в одном из классов неплохую мастерскую. Все складывалось хорошо. Мы планировали завести ещё одного ребёнка… Виталий очень хотел мальчика… На следующий год должен был родиться ребёнок. И в конце лета Виталий решил поехать в Тару – это райцентр в 200 км от Омска на север, вниз по Иртышу, – чтобы сделать заказ, заработать денег. Я проводила его на речном вокзале… Прошла неделя. Другая. Он не звонил… Я стала волноваться… – здесь Тамара поднесла к губам половину рюмки «Столичной» и залпом выпила её; было видно, как она волнуется, – я взял её за руку – она встряхнула головой и продолжила: – На следующий день мне позвонили из милиции и сообщили, что мой муж убит, и попросили срочно приехать в Тару… Там мне рассказали, как все было. Виталий работал в местном доме культуры, делал задник сцены. Это было ночью. Туда неожиданно зашли уголовники и стали требовать денег, а после, скорее всего, стали провоцировать Виталия на драку. Чем он мог ответить – он и слышал плохо… Все это закончилось его смертью. Он был изувечен до неузнаваемости… Когда мне показали его в морге, я упала в обморок…».

Не помню, как я заснул в ту ночь. Услышанное накануне почти до утра не давало мне успокоиться. Утром пришла мама Тамары, Розалия Степановна. Тамара познакомила нас, и мы решили втроём поехать на кладбище. Оставив новорожденных девочек под присмотром старшей дочери Татьяны, мы отправились в довольно удаленный район на окраине Омска, на одно из местных кладбищ. В середине ноября в этих краях уже давно зима. Холодный и пасмурный день окрасил все в мрачные черно-белые тона. По неглубокому ещё снегу, лавируя между редкими берёзами, мы приближались к Виталькиной могиле. Обе женщины, отплакав своё, перегорев этой болью и «привыкнув» к ней, как к броне, держали себя стоически. И лишь меня колотила крупная дрожь. Мне казалось, что все это происходит не со мной… Я с трудом верил в реальность происходящего. Издали я увидел скромную типовую вертикальную плиту с овальной фотографией на ней. Эту фотографию моего друга я хорошо знал, может, даже это я его снимал когда-то. Тамара варежкой смахнула снег с плиты, бережно прикоснувшись к Виталькиному лицу на эмалированной табличке… Горько склонила голову в своей старомодной шляпе Розалия Степановна. Оледенев, но не чувствуя холода, я смотрел на эту картину в оцепенении. О чем я думал тогда, стоя у могилы единственного друга, с которым столько было общего, столько испытано и пережито?.. Он вырос сиротой, не знал родителей, был трудяга, был предан искусству и своей семье, был добр со всеми, великодушен, независтлив… Всем, буквально всем, он был обязан самому себе, своему упорству и целеустремленности… Неужели это все делало его беззащитным перед лицом этого мира с его злом, не смогло защитить от несправедливости, совершившей свой суд руками убийцы? Ну, почему его? Почему именно его? Я молча обращался к Богу и не мог найти ответ, а понять Его замысел о моем друге я был бессилен. Но кажется, тогда я понял, что искусство, которому мы слепо служили, вовсе не панацея от мирового Зла, укоренённого в каждом отдельном человеке во веки веков. Да, мы не были тогда верующими людьми, хотя и были крещены, но не могли, не готовы были принять порядок вещей таким, каким его воспринимает церковный человек, с его абсолютным упованием на Бога и Его верховную волю… Но разве свет искусства, красоты, которому мы поклялись служить, разве он не мог защитить нас от предательства судьбы? Собственные грехи… Да, они у нас были, как, вероятно, были и у наших далеких, неведомых нам предков, возможно, творивших зло, но неужели это могло стать причиной Таких беспощадных ударов Судьбы, словно это было возмездием, и карой за что-то?

Стоя перед Виталькиной могилой под зимним небом окраинного Омского кладбища, со стучащими от холода зубами и онемевшим сердцем, я, наконец, понял, что моя жизнь с этого момента должна полностью изменить своё русло, и мысль, что каждый из человеков фатально беззащитен в жизни, если не обречён, уже никогда не покидала меня… Возможно, ценой своей короткой жизни Виталий полностью перевернул моё сознание, развернув его в сторону Бога и Его высшего произволения… Одеревеневшими руками я достал фотоаппарат и попросил Розалию Степановну сфотографировать нас с Тамарой. Многие не любят этого делать. Но мог ли я не оставить память об этом моменте на пленке моей жизни, жизни без моего единственного друга… Я встал на колени и обнял холодный камень над Виталькиной могилой…

Сейчас, 42 года спустя, когда, кроме меня, нет в живых никого из тех, кто стоял в тот день у одинокой могилы моего институтского друга, я смотрю на эту фотографию и вспоминаю все, что передумал и переоценил в себе в те трагические дни, ставшие поворотными в моей личной Судьбе. Нет, я, конечно, делал ошибки и в последующем, мне по-прежнему приходилось «держать удар», цепляясь за эту жизнь, заблуждаться, влюбляться, может быть, исключая безрассудство молодости и, наверно, не знаю к счастью или огорчению, оставаться самим собой, быть внутренне свободным и хранить эту свободу до сегодняшнего дня… С годами пришло понимание того, что все в земной жизни, как и в творчестве, предопределено велением Божьим. Моя личная трагедия 1978 года научила меня чуткости и осторожности, а также умению ценить простые человеческие отношения, ставя их выше собственных амбиций и уж тем более всяких материальных благ… Сейчас, я как бы вообще отпустил свою жизнь на волю Бога, изредка помогая ей своим избирательным усердием в любимом деле. И так называемые удары судьбы готов принимать как заслуженное наказанье, попущенное Господом…

В тот день Тамара, по моей просьбе, привела меня в Виталькин институт, показала мне его мастерскую… Печатный станок… Знакомые атрибуты нашего ремесла. Рисунки Микеланджело и Рубенса… Как все знакомо, но как больно… Я улетал на следующий день. Тамара решила проводить меня в аэропорт. Мог ли я отказать ей в этом? Она стояла на ветру, с оголенной головой, с бледным лицом и грустными, исчерпанными пережитым, глазами, пока я шёл по пустынному полю на посадку…