И снова, в который уже раз, я возвращался в мой милый и спасительный Остров, который столько раз выручал меня. А куда же ещё? Оставалась, правда, Опочка, где мне тоже фартило, но о ней я расскажу не здесь. А сначала – Остров.

В марте 1998 года я вынужден был в поисках заработка снова покинуть Питер, свою семью и, на время отложив любимую работу в мастерской, отправиться на машине в Остров. Я ехал один по пустынному Киевскому шоссе и с тревогой думал о том, что меня ждёт, гадал, найду ли на этот раз работу… За окном мелькали знакомые названия деревень и посёлков. Небо было хмуро, несколько раз начинался и кончался дождь, дворники пели свою негромкую мелодию. Сколько раз, думалось мне, я ездил за пятнадцать прошедших лет этой бесконечной дорогой, знакомой мне до мельчайших подробностей, но, похоже, ничего не изменилось под этим ненастным небом… Все те же обветшалые и понурые избы, под убогим, почерневшим от времени шифером, те же выбоины на дороге, редкие пустынные бензозаправки. Везде следы тягостного упадка. И лишь больше прибавилось печальных придорожных знаков, где в результате дорожной аварии, прервалась чья-то человеческая жизнь…

Я должен сказать здесь, что мои поездки на Псковщину с целью заработка были обусловлены одной единственной причиной. В моем родном городе Питере той поры найти работу художнику, и художнику-оформителю в том числе, было крайне сложно. В первую очередь, как это ни трагично по сути, – в силу большой конкуренции за хлеб насущный…

Что я имею ввиду? В широком смысле наша действительность не оставляет ни единого шанса для художника стать обеспеченным, по среднежитейским меркам, человеком. Увы, так было, есть и будет… Если есть исключения из этой непреложности, то это всегда тяжелый компромисс, ставящий художника перед непростым драматическим выбором: или быть обеспеченным материально, но при этом потерять в том главном, что требует полного самоотречения и почти религиозного отшельничества, или, ставя перед собой высшие цели, бежать не только от денег, но и от самих людей, от общества. Не замечали, что художники самые замкнутые люди? Жизнь по принципу «и нашим и вашим» или «Чего изволите?» – весьма далека от подлинного искусства. Лавировать между этими полюсами и самим собой в искусстве – самое тяжёлое и подчас невыносимое в жизни каждого честного художника, любого подлинного творца. Уметь сохранять дистанцию притяжения к материальному в этом мире, избегать искушения материальным, быть как «все» – есть самое мучительное и подчас самое неразрешимое в его земном бытии. Именно это невыносимое противоречие, неразрешимое противостояние земного и небесного, неумолимо жестокое испытание на преданность искусству доводило многих великих художников до сумасшествия, а то и до суицида…

Служенье муз не терпит суеты, констатировал великий Пушкин и медленно погибал от этой суеты, а если эта суета связана с борьбой за материальное благополучие, – тяжелые потери неизбежны. Художник здесь – всегда проигравший… Я это стал понимать слишком рано и всегда мучился чувством неполноценности… Но, будучи всегда ответственным перед семьёй, часто малодушно нарушал эти обеты и против своей воли шёл «с прибоем рынка в поединок».

Так было и тогда, весной 98-го года, когда нужно было что-то немедленно предпринять, чтобы, забыв о себе, продержаться на плаву на сокрушающей волне беспощадного времени и финансово поддержать семью. И вот я сажусь за руль и еду… Приехав в Остров, я, по обыкновению, стал объезжать конторы, предлагая свои услуги. Я понимал, что мои художества мало кого могут заинтересовать в этом бедном провинциальном городке, живущем своей невозмутимой жизнью. Но это вечное «А вдруг!» заставляло меня каждый раз переступать через свой скепсис и все-таки идиотски надеяться на счастливый случай…

С такими мыслями я остановил машину у невзрачного деревянного домика, окрашенного в ровный зелёный цвет, с незаметной вывеской «Райгаз». Нет ничего тоскливее для художника, чем провинциальные конторы, да и вообще все конторы в мире. Со слабой надеждой я открыл дверь начальника этой конторы, представляя себе мордастого угрюмого мужика за казенным столом, но вдруг увидел немолодую, немного уставшего вида, приятной наружности женщину, встретившую меня весьма приветливо. После моей дежурной речи, изложившей нехитрые намерения украсить её контору, она понимающе улыбнулась и, немного подумав, в максимально вежливой форме отказала мне. Привыкший к отказам, я собрался было уйти, но она остановила меня у дверей и мягким голосом с явным сочувствием произнесла: «У меня небольшое хозяйство, и, если честно, я не вижу, где можно что-то украсить, но я подумаю, как вам помочь. Мой муж работает директором завода электрических машин ОЗЭМ в Острове, и я сообщу ему о вашем предложении. Скажите, где вас найти…».

Это было настолько неожиданным для меня, что я не поверил своим ушам. Так состоялось моё знакомство, чуть не в первый день пребывания в Острове, с удивительной душевной доброты женщиной Людмилой Ивановной Лисиной.

Наступил вечер, когда я, изрядно уставший за этот долгий и трудный день, приехал в гостиницу и собрался было прилечь, – но вдруг меня попросили к телефону. Спустившись вниз к стойке администратора, я взял трубку и услышал негромкий спокойный и доброжелательный мужской голос. Звонивший представился директором завода электрических машин Виктором Михайловичем Лисиным. Он по-деловому предложил мне подойти завтра в 9 утра к нему в кабинет и назвал адрес. Я поблагодарил его и повесил трубку. В ушах зашумело. Неужели это мой счастливый случай? Неужели повезёт?

На следующий день около девяти утра я был у проходной небольшого, как мне показалось, завода – Островского филиала крупного псковского предприятия «Псковэлектромаш». Меня уже ждали. Охранник пропустил меня, и я поднялся на второй этаж скромного домика заводоуправления. Я представился молодой секретарше, предложившей мне немного подождать, и вот ровно в 9 утра я вхожу в небольшой скромный кабинет директора. Виктор Михайлович, обладатель спокойного голоса, с приятными чертами слегка уставшего, а, может, озабоченного лица, встает мне навстречу, и мы пожимаем друг другу руки. Я почти физически чувствую, как между нами возникает дружеский контакт. Я представляюсь, и мне неожиданно становиться легко. Даже не выслушав меня, он предложил мне оформить интерьер главного цеха завода, отразив в композиции главные достопримечательности Острова: старинный цепной мост, крепостной остров с Никольским храмом 16-го века, и, конечно, герб города. Это было то, о чем я и мечтать не мог. Большой объём и захватывающая тема. Как раз при выполнении подобных заказов я мог блеснуть оперением и проявить все свои лучшие качества. Местом работы был определён довольно большой зал для собраний рядом с заводоуправлением. Чтобы быть ближе к месту работы, Виктор Михайлович, словно прочитав мои мысли, предложил для жилья комнату в небольшой заводской гостинице рядом с заводом. Так начался для меня новый псковский сезон. Работа захватила меня целиком. Быстро сделав эскиз и согласовав его с заказчиком, я, не теряя времени, получил на заводском складе необходимые для работы материалы и, занеся их на рабочее место, с энтузиазмом приступил к этой масштабной композиции.

Проводя большую часть дня на своём рабочем месте с кистью и банкой с колерами в обеих руках, я довольно быстро завершил эту большую композицию-фриз, потратив на неё не более двух недель.

Большие листы ДВП лежали на полу, сверкая красивым сложным рисунком и сдержанными, но гармоничными цветами. Покрытые в два слоя лаком, они светились ослепительно яркой зеркальной поверхностью, доставляя мне как автору хорошо известное художникам радостное удовлетворение от честно и удачно выполненной работы. Но, главное, она понравилась моему заказчику и благодетелю, уважаемому Виктору Михайловичу. Я видел, как светилось его лицо, когда он рассматривал на полу мою завершенную композицию, переходя от одной её части к другой. На душе у меня было празднично от мысли, что я сделал хорошо своё дело и доставил радость тем, кто будет это видеть в своём темноватом прозаичном цеху и, возможно, чуточку радоваться, видя свой любимый город в моей трактовке… Работа моя закончилась, принеся радость победы и неплохие по тем временам деньги. Теперь, думал я, преисполненный чувством выполненного долга, семья моя сможет прожить несколько месяцев. Эта мысль грела мне сердце…

Я сказал, что работа закончилась, но дружба моя с четой Лисиных только началась. Я был приглашён в их большой кирпичный дом, расположенный в центральном уединённом районе Острова, называемом на местном жаргоне «Фазенда», или иначе – «Дворянское гнездо». Там я с большим радушием был встречен женой Виктора Михайловича, так неподражаемо бескорыстно принявшей участие в моей скитальческой судьбе странствующего оформителя. Я давно не встречал такого душевного расположения к себе, какое было проявлено в тот памятный вечер, проведенный с моими благодетелями за их щедрым столом в небольшой светлой кухоньке с окном, выходящим в сад.

О чем мы говорили тогда? О многом… Я охотно рассказывал моим новым друзьям о себе, о своей семье, о своём деревенском доме в деревне Букино и о том, каким чудесным образом я оказался в этих местах. И я никогда не забуду, как светились добрым участием серые улыбчивые глаза бесподобной Людмилы Ивановны, как слушал мой рассказ о жизни её преданный муж Виктор Михайлович. В тот день или позднее, когда я, приезжая в Остров, иногда останавливался в их доме, я многое узнал об их жизни. Многое – не значит много, но, скорее, я смог, как никогда прежде, глубже понять и разглядеть лучшие качества человеческой души, распахнувшейся мне навстречу с такой немыслимой и нежданной сердечностью и соучастием… И это само по себе стало колоссальным открытием для меня, гораздо более важным и существенным, чем все мои деньги вместе взятые, которые когда-либо мне удалось заработать в этом небольшом старинном русском городе на берегах Великой реки.

Мы расставались всякий раз с уверенностью в недалекой следующей встрече. Но различные обстоятельства нашей непредсказуемой жизни и внезапные перемены в моей личной делали своё дело, всякий раз незримо отдаляя час нашей встречи в их добром доме.

Годы шли неумолимой и неслышной поступью, незаметно словно отваливая заступом целые пласты моей жизни. Со временем я все реже стал приезжать в Остров, и мы долго не виделись с моими друзьями. Часто, проезжая по Киевскому шоссе мимо Острова, я вспоминал своих отодвинутых в далекое прошлое милых друзей, памятуя их доброе гостеприимство и давнее участие в моей жизни в тяжелые для всех 90-е годы… Жизни прежде неизвестного им человека в моем лице, так неожиданно возникшего на горизонте их, далеко не размеренной, насыщенной жизни, полной забот и житейских тягот…

С тех пор прошло около двадцати лет.

Несколько лет назад, проезжая через Остров в свой Питер, я, словно повинуясь какой-то неудержимой силе, съехав с Киевского шоссе, повернул на некогда знакомую незаметную улицу городка и подъехал к невзрачному зеленому домику, где когда-то двадцать лет назад находилась контора «Райгаза». Кого я мог там увидеть столько лет спустя? С колотящимся сердцем я поднялся на деревянное крыльцо. В коридоре не было никого, в приемной тоже. Я объяснил это себе обеденным перерывом. Неожиданно передо мной возникла женщина и спросила меня: «Вам кого?». Что я мог ей ответить? «Лисину Людмилу Ивановну…» – произнес я охрипшим от волнения, голосом. «Вспомнили! – отозвалась женщина. – Она не работает, тому, как десять лет. Она давно на пенсии… Ищите её дома, если знаете, где она живёт». Она взглянула на меня пристальней и спросила: «А вы знали её?». «Знал… Когда-то… А муж её, Виктор Михайлович, директор завода?..». «Вспомнили! Он давно умер, лет десять назад… Вы и его знали?». «И его…».

Хоть я был и не один, но твёрдо решил заехать на «Фазенду». Странная, неудержимая покаянная сила заполнила меня целиком и властно повелевала мной… Я полностью подчинился её абсолютной власти. Мне было страшно и бесстрашно одновременно… Вспомнив дорогу, я вскоре подъехал к белокирпичному двухэтажному дому моих давних друзей. На душе скребли кошки… Я с трудом вышел из машины. У дома стояло несколько молодых женщин. Они разом посмотрели в мою сторону. В одной из них я не без труда узнал единственную общую любимую дочь Виктора Михайловича и Людмилы Ивановны, портрет которой углем я когда-то нарисовал по фотографии по просьбе её отца. Были у каждого из них и свои, не общие, давно самостоятельные дети.

Не чуя под собой ног, я подошёл и поздоровался с Ольгой, упавшим голосом спросил про маму.

С трудом уразумел услышанное: «А мама у себя…». «А можно её увидеть? Я из Ленинграда… Я когда-то бывал у вас дома». «Ее комната на втором этаже. Вы найдёте или вас проводить?». «Если нетрудно…». Я поднялся по высоким каменным ступеням наружной лестницы без перил, вслед за Ольгой вошёл на кухню, где мы когда-то сидели, и подошел к дверям одной из комнат второго этажа.

Ольга открыла дверь, вошла и закрыла её за собой… Я ждал какое-то время. Мысли мои путались, в памяти молнией пронеслись картины далеких лет… Что я скажу Людмиле Ивановне? Чем оправдаюсь? Наконец, дверь открылась, и Ольга предложила войти.

Я сразу узнал своего давнего благодетеля, моего давнего и скромного друга, когда-то протянувшую мне руку помощи… Людмила Ивановна сидела на наспех заправленной кровати. Сильно постаревшее лицо её с сетью добрых морщинок, окружавших близорукие выцветшие глаза, обращённые ко мне, светилось сразу узнанной мною ласковой и беспомощной улыбкой…

– Здравствуйте, Игорь Александрович! – произнесла она тихим голосом, словно подавшись мне навстречу. – Как давно вас не было у нас…

Что я мог ответить в своё оправдание? Я мысленно представил, сколько всего пронеслось за эти долгие годы… И мне опять стало страшно.

– Здравствуйте, Людмила Ивановна… Вы узнали меня? Вот мы и свиделись… – Я не узнавал свой голос, пытаясь справиться со спазмом, сжавшим гортань. – Вот видите, я опять у вас в доме, и мне опять так радостно видеть вас…

– Здравствуйте, здравствуйте, мой хороший… А как же мне приятно вас видеть!

Я подошёл совсем близко и, встав на одно колено, взял маленькие смуглые руки Людмилы Ивановны в свои. Наши глаза встретились, и я увидел в её бледно-серых глазах слезы…

– А я вспоминала Вас… – она показала глазами на прикроватный столик, уставленный лекарствами, и я узнал на нем выцветший буклет моей первой персональной выставки «Се, сын твой», подаренный ей в одну из наших первых встреч.

Я еле справлялся с собой, чтобы не разрыдаться:

– Как ваша жизнь? Все ли у вас хорошо?

Людмила Ивановна продолжала смотреть мне в глаза своим ласковым материнским взглядом.

– Как вы себя чувствуете, Людмила Ивановна?

Я боялся услышать нечто ужасное, ведь ей должно быть уже за восемьдесят… Мне не хотелось думать о её возрасте, ведь я помнил её молодой и энергичной, жизнерадостной и участливой. Думалось ли тогда, что за этим стоит? Я вспомнил о её непростой биографии, однажды рассказанной мне по моей просьбе. Опалённое войной детство, проведённое на родной Кубани в одной из занятых немцами станиц, послевоенный питерский институт, распределение в Остров, непростая и ответственная работа инженером-экономистом на заводе… Замужество, рождение сына… Развод… И судьбоносная встреча с Виктором Михайловичем, тогда ещё главным инженером завода. А сколько было всего прочего, что делает жизнь женщины-матери в России трудной во все времена, особенно в провинции!

– Слава Богу, Игорь Александрович, как видите, держусь, стараюсь не причинять лишних хлопот своим близким, – с легкой грустью в голосе произнесла Людмила Ивановна.

Я обратил внимание на несколько небольших иконок невдалеке на старомодном комоде. И все-таки немалое количество коробочек и пузырьков с лекарствами на нем и на прикроватной тумбочке не могли не внушать тревогу и красноречиво говорили об обратном.

– Вы выходите ли на улицу, бываете ли в вашем прекрасном саду?

Я вспомнил как однажды она с гордостью показывала нам с детьми и покойной тещей свой большой садовый участок с ухоженными грядками, теплицей, прекрасными, поразившими меня разнообразием цветами и фруктовыми деревьями, тогда ещё небольшими, посаженными её неутомимыми руками. Помню, были там даже экзотические, не местных пород и видов деревья, вроде лимона и грецкого ореха, алычи и черешни. Запомнились красивые крупные подсолнухи, как на холстах Ван-Гога. Помнится, я пришёл тогда в полный восторг от этой рукотворной яркой красоты, созданной её неутомимыми руками. Дети мои, чуть стесняясь, лакомились тогда крупнющей кубанской клубникой, запивая её на кухне настоящим деревенским молоком…

– Нет, теперь почти не бываю, – грустно призналась она, – ноги уже не те… Все больше по дому…

– Как ваши дети? Ваш старший сын? – я пытался вспомнить, как его зовут.

– С ним все хорошо, живут помаленьку, занялся предпринимательством, уж внуки подрастают…

– А Ольга? Она ведь тогда училась Пскове, и намеревалась остаться там…

– Олечка теперь со мной… После смерти Виктора Михайловича вернулась в Остров, работает в школе и ухаживает за мной… Я ей так благодарна…

Я вспомнил, как 1998 году, в дни дефолта, я был в Острове и услышал от Виктора Михайловича историю о том, как чудом ему удалось спасти накопления в единственном банке Острова, которые предназначались для покупки однокомнатной квартиры в Пскове для дочери, поступившей тогда в пединститут. Я, наконец, решился спросить про Виктора Михайловича.

– Виктор Михайлович умер на работе… Почувствовал себя плохо… Инфаркт… Спасти не смогли… Было ему тогда 67… Никто и подумать не мог…

Я вдруг вспомнил своего отца, также внезапно умершего в Сестрорецкой больнице ночью от третьего, как оказалось, инфаркта. И было это двадцать лет назад… Тогда, стоя на его свежей могиле, остро осознал, что остался теперь единственным мужчиной в нашей семье, и теперь мне суждено нести свой мужской крест.

– Где он похоронен? – испытывая тупую боль в сердце, спросил я.

– На малом Казанском кладбище, рядом с матерью и младшим братом…

Я знал это небольшое новое кладбище, расположенное невдалеке от Киевской трассы и хорошо видимое, когда проезжаешь по ней. Выходит, я столько лет ездил мимо и даже представить себе не мог, что на нем покоится Виктор Михайлович Лисин, мой вечный благотворитель и просто редкий и хороший человек… Людмила Ивановна продолжала смотреть на меня своими добрыми влюблёнными глазами, а я, предложив ей лечь и покрыв её покрывалом, продолжал держать её за руку… Мне было грустно, стыдно и нехорошо, как будто я чувствовал за собой вину за то, что многое не смог предотвратить… сберечь… Мне показалось вдруг, что все это время, все эти 20 лет, ко мне тянулась чья-то добрая, ищущая сочувствия рука, а может быть, душа, а я не смог, не захотел протянуть свою… Это было похоже на предательство, и мысль об этом горьким привкусом расплывалась на сердце и проникала в душу, разъедая её своей ядовитой горечью… Почему так происходит со мной? Почему меня не хватает на то немногое, в чем так нуждаются окружающие меня люди и в первую очередь я сам?.. Не смея больше волновать Людмилу Ивановну, видя, как она, утомленная непростыми для неё воспоминаниями, смежила уставшие глаза, я встал и, молча поцеловав её худую обессиленную руку, перекрестил её и тихо произнёс:

– Я вас люблю и всегда буду помнить…

Стараясь не потревожить, тихо направился к двери. Не дойдя до неё, я услышал негромкий ласковый голос, произнесший мне вслед:

– Храни вас Господь, я желаю вам счастья, дорогой Игорь Александрович…

Я ехал по Киевскому шоссе в сторону Питера и, перекручивая пережитое, глотал сухие и невидимые никому слезы…