Тягостная печать опустошенности лежала и на всём облике милого моему сердцу Острова в 90-е годы, куда я вынужден был приезжать летом, когда в деревне находилась моя семья: теща, а также дочь и сын. Жена Людмила летом работала в Эрмитаже и могла приезжать к нам только в отпуск. Мне приходилось объезжать одну организацию за другой, чтобы найти хотя бы скромный заказ. Я понимал, что времена круто изменились: находить работу в провинции, какой была, да и осталась поныне, нищая и дотационная Псковская область, было все труднее. Но, тем не менее, я находил – и об этом рассказ впереди, и потому мог позволить себе держать небольшую семью на природе все лето и начало осени, вплоть до октября. Моя деревня Букино, которая насчитывала тогда 16 домов (а в каждом по корове!), была идеальным местом для летнего отдыха детей. Рядом с нашим двором находилось прекрасное озеро, куда в жаркие дни мы бегали по несколько раз за день; за шоссе, в полукилометре от нашего дома, стоял чудесный настоящий псковский лес, о каком можно было только мечтать (тогда ещё не вырубленный), – «наш лес», как мы его называли, – полный грибов и ягод, и ходить туда было настоящим наслаждением. Мы делали это регулярно. Дети находили себе много забав, любили качаться на качелях в саду, играть с соседской собакой, ходить в поля за околицу; часто я возил их в Велье полевой дорогой, и мы играли на городище, купались в Черном и в большом Велейском озёре, где на прибрежной охотбазе брали лодку и плавали вдоль высоких живописных берегов, любуясь поросшими сосняком, «гривами»… Словом, это были замечательные годы. Моё отцовское сердце заходилось от счастья, но в стране, и я это чувствовал, сгущались мрачные тучи необратимых перемен к худшему…
В летние и осенние месяцы я выполнял свои скромные заказы в мастерской, устроенной мною в огромном высоком сарае, где было очень удобно заниматься рисованием и куда так часто забегали дети посмотреть на мои труды, – и часто усаживались рисовать вместе со мной.
Зимой в Питере работы не было никакой… Везде царил хаос и развал. Нищета людей стала тотальной. И я всякий раз благодарил Господа, что Он подарил нам счастливые деревенские месяцы.
Надолго и далеко покидать Питер в 90-е годы я уже не мог себе позволить, ибо понял, что новые частные собственники, свои и зарубежные, тех же уральских заводов, отжавшие их у разваливающегося, якобы, либерального государства, и где в недалеком прошлом я хорошо зарабатывал своим ремеслом, уже не нуждались в моих услугах. Впрочем, это было повсеместно. Новый дикий капитализм был жесток и уродлив до отвращения… О каком украшении могла быть речь… Повсюду появившиеся двуногие хищники беспощадно дрались за остатки всенародной собственности, обращая её в свою пользу. Страна стремительно и повсеместно деградировала. Воистину, это были окаянные дни… Бывший коммунист, выросший в дебрях уральских лесов и по ошибке самоуверенного Горби оказавшийся в Москве, беременный своим честолюбием, быстро и неуклюже, спрятавшись от народа в Белорусском лесу, разрушил огромный Союз и сразу собрал вокруг себя всех преступников-дельцов, вроде Березовского и прочих. Натянув на себя маску русского Цезаря, он, тем не менее, не поднялся выше банального разрушителя и очень быстро сдулся, оставив поверженной некогда огромную страну, бросив её к ногам западных завоевателей. Так страна за десять лет его правления сократилась на десятки миллионов человек, выпив до дна ещё одну кровавую искупительную чашу.
Мой родной Питер в эти годы подурнел и сошёл с лица. Обшарпанный, он производил мрачное впечатление тяжело больного, избитого и ограбленного человека, может быть, наркомана, ибо город стал тонуть в наркотическом мареве. Вороватый романтик-демократ Собчак по-прежнему с упоительным энтузиазмом произносил свои краснобайские речи и устраивал пышные презентации, заигрывая, как и его патрон Ельцин, с новоявленными расхитителями и мошенниками, а город все больше погружался в трясину безысходности. Помню, как, проходя зимой по 6-й линии Васильевского острова, где я тогда жил, я был потрясён увиденным: вся аллея была заполнена черными толпами торгующих людей. Это было похоже на жутковатую послевоенную барахолку: униженные, испуганные люди несли последнее (и немыслимое!) на этот унизительный торг, чтобы только не умереть с голоду и как-то прокормить своих детей. Рэкет, проституция и наркомания погружали огромный, не готовый к этому город, как обреченный «Титаник», в ледяные объятия трагического межвременья. Днём и ночью гремели выстрелы, ежедневно находили десятки обезображенных трупов. По ночному городу и его окрестностям сутки напролёт бегал обезумевший от крови охотник за трупами питерский репортёр Александр Невзоров и ежедневно вываливал свои страшные находки на экран передачи «600 секунд». Город был в страхе. За кожаную куртку можно было легко поплатиться жизнью, как это чуть не произошло с моим племянником-наркоманом, ушедшим из жизни в 36 лет… О тотальном мошенничестве, типа «МММ», опустошившим карманы людей, я уже не говорю. Город наводнили банды. Даже уроженец нашего псковского Велье, сколотив банду вымогателей, приехал в Питер наводить ужас на новоиспеченных богатеев и себе подобных кровавых искателей удачи. Однажды я стал невольным свидетелем такого дневного налёта в раздербаненном мясокомбинате. Питер стал столицей бандитизма и криминального беспредела… Так заканчивалось это памятное мне десятилетие.
В те жуткие годы я урывками работал в питерской мастерской, а после много времени проводил за рулём, «бомбя» на своей «двойке», развозя по ночному городу подвыпивших граждан, торговцев шавермой, ночных бабочек и много кого ещё. Надо было зарабатывать хоть как-то, чтобы поднять семью и удержаться на плаву. Помню, однажды поздним вечером, я посадил в машину около своей альмаматер, Академии Художеств, двух подвыпивших пассажиров. По разговору и голосу я узнал в одном из них уважаемого профессора Академии Девятова, преподававшего у нас технику и технологию живописных материалов. Неловко было предстать перед уважаемым художником в роли безликого таксующего бомбилы. Въехав в их разговор, я сказал, что десять лет назад окончил Академию и даже учился у него. Девятов оживился и с радостным пафосом произнес следующую фразу: «Вот, я всегда говорил и говорю, что наш брат-художник, не пропадёт ни при каких обстоятельствах и при любом режиме не даст себя опустить…» Так-то оно так, подумал я тогда, но, чтобы сохранить семью и детей, жертвовать пришлось многим и, в частности, самым дорогим – творчеством и даже собственной мансардной мастерской на Петроградской, которую я сдавал, уезжая на долгое лето на Псковщину, и которую после двадцати лет моей работы в ней, отобрал у меня «родной» Союз художников за, якобы, нецелевое использование, чтобы тут же продать её одному молодому авангардисту, только что принятому в Союз… В качестве компенсации мне пожаловали крошечную, хотя и уютную, мастерскую (бывшую дворницкую) на Лиговском проспекте, во дворе старого, довоенной постройки дома невдалеке от Волкова мемориального кладбища. Так что частым местом моих прогулок стали аллеи этого пантеона, и главным образом, аллея художников, где похоронены мои учителя и наставники по Академии Художеств…
Преимуществом моего нового рабочего местопребывания оказалось то, что мастерская находится над аркой дома, которая, будучи перегорожена с двух сторон, стала хранилищем для моих больших и огромных работ, созданных за десятилетия работы в деревенской мастерской на Псковщине. Правда, хранилище это своеобразное: огромные Лиговские крысы с удовольствием бегают по огромным подрамникам и являются единственными стражами моих многолетних трудов на ниве монументального искусства…
Впрочем, это случилось уже позднее, в 2005 году, когда многое в моей жизни кардинально поменялось… А тогда, в 90-е годы, я с женой и дочерью жил на Васильевском острове в большой и светлой комнате во флигеле одного из характерных питерских домов на 9-й линии, почти напротив дома, где в редкие приезды в Ленинград в 30-е годы останавливался мой любимый поэт Осип Мандельштам. Там он написал своё известное стихотворение «Я вернулся в мой город, знакомый до слез». Эти василеостровские семь лет были хоть и трудными, но весьма яркими, содержательными и символичными в моей тогдашней жизни. Здесь, в Гавани, в ЛЕНЭКСПО, в разные годы прошли две мои большие персональные выставки, имевшие огромный успех, здесь я был представлен и в филиале Эрмитажа «Меншиковский дворец», а ещё раньше, в 1990 году, – в белом ампирном зале Музея истории города Ленинграда, расположенного в строгом и величественном дворце Румянцева на Английской набережной, что напротив Васильевского, на другой стороне Большой Невы. Там же, на Ваське, в старинном двухэтажном особняке графа Сиверса на 10-й линии, почти рядом с моим домом, в 1995 году был открыт мой народный музей, который я назвал «Храмом сердца» – разумеется, моего… Казалось, удача вновь улыбнулась мне. Я случайно встретил человека с душой мецената, по имени Александр Борисович, который и предоставил без всякой аренды большой и красивый зал этого особняка под постоянную экспозицию. Он всячески помогал мне при формировании экспозиции. Здесь, на фоне своих работ, я проводил свои творческие вечера в рамках моего авторского проекта, под названием «Серебряные линии». Здесь выступали и талантливые молодые музыканты. Народу собиралось много…
Но все это продлилось не более четырёх лет. И тут не обошлось без хищников. На здание положила глаз Московская правовая академия, решив отобрать этот красивый особняк у его собственника и моего мецената для своего платного питерского филиала. Тогда были в моде юристы, и их готовили чуть не на хлебозаводе. Так культура, искусство пало под натиском алчных правоведов, уступив место крысам в моей арке… А жаль… Хороший был музей… Сюда ко мне приезжала большая делегация Шеньянской Академии Художеств из Китая во главе с ректором и, восхищаясь моими работами, сделала мне лестное предложение: устроить выставку в их художественном музее при Академии… Не получилось…
Прихвостень Ельцина, ставшего безвольным диктатором подневольной страны, новоявленный питерский мэр Собчак часто выступал в так называемой Общественной палате, в которой я недолго состоял, представляя небольшое общественное объединение «Зов». Его создал и зарегистрировал ещё один мой знакомый тех лет, Олег Ремизов, технарь, некогда служивший на военном флоте главным механиком корабля. Неплохой улыбчивый и деликатный парень… Десяток энтузиастов сплотились, чтобы делать добрые дела, одним из которых была помощь художникам, в частности, мне… С их незаменимой помощью, я провёл свою большую выставку-акцию «Воскрешение» в 1994 году в упомянутом мной ЛЕНЭКСПО.
Но вскоре эта небольшая ячейка спонтанной общественной инициативы, державшейся на голом энтузиазме, благополучно схлопнулась, мой друг Олег ушел в Горбачёв-фонд, рассчитывая на применение в нем своих организационных талантов. Страна и я вместе с ней, продолжали оставаться на тягостном перепутье, подобно витязю на известной картине русского художника Васнецова…
Так закончились для меня 90-е годы, вобравшие в себя смерть моего отца и многое из того, что сделало это время похожим на чудовищный, инфернальный родильный дом… Огромная страна, бывшая советская империя, как несчастная, брошенная всеми роженица, корчась от невыносимых мук и оставля за собой жуткий кровавый послед, мучительно родила больного и, скорее всего, нежизнеспособного ребёнка-калеку – уродливую русскую демократию образца 21-го века в её самом черном и неприглядном виде. Потрясённый до мозга костей, тогда, в своём сарае на Псковщине, я и создал огромный тринадцатиметровый полиптих «Мea Culpa или рождение «демократии» в России».
Уже в нулевых я показал гримасы нашей кровавой новейшей истории на её роковом разломе в своём графическом цикле «Русский холокост». Последующие почти фатальные события показали, что я был пророчески прав…
Что давало мне силы жить, видя весь ужас происходящего со страной и с моим народом? Пожалуй, только моё творчество и реакция на него простых людей, живущих сердцем и ведущих, как и я, яростную борьбу за выживание себя и страны и осиянных почти невозможной верой в лучшее будущее:
Из книги отзывов на моей выставке
«Дорогой Игорь!
Спасибо Вам тысячу раз! Слова бессильны выразить все то, что родилось в душе… По-моему, именно ТАКИМ должен быть настоящий художник! Если подступит отчаяние, помните, Вы очень нужны людям! Именно так сейчас нужно жить! Спасибо Вам! Желаю Вам остаться таким на долгие годы, сохранить веру и душу! Пусть не сломает Вас наша жизнь!» (Юлия Титова.)
«Дорогой Игорь!
Ваша выставка произвела на меня сильное впечатление!» (Поэт Александр Кушнер, 12 апреля 1990 г.)
«Здравствуйте Игорь!
Уже видела Ваши картины ранее, но сколько ни смотри на них – боль столь же сильна… Попадаешь в этот зал, в Вашу душу, и чувствуешь, что здесь сконцентрировано все, что мучает, наполняет сердца людей в это страшное время… Спасибо Вам! Вы впустили в свою душу, многих-многих людей, которые от этого, я уверена, очень много приобрели, ведь такое сердце, как Ваше, такие чувства, как Ваши, такое умение самовыражения, как Ваше, – счастье! Счастье, что такие люди, как Вы, есть рядом, что они живут! Благодаря таким людям, как Вы, в сердцах человеческих хранится любовь к ближнему, доверие, память обо всех и обо всем… Ваша боль способна очистить, заставить верить, поэтому, несмотря на всю эту боль, я ухожу отсюда счастливой! Пусть в душах людей прорастет цветок доброты и сострадания – вот чего я хочу пожелать Вам… Спасибо! (Дина Угорская. 14. 04. 1990 г.)».