В этот город, один из трёх относительно крупных городов Псковской области, мне приходилось приезжать чаще других мест в поисках заказов на художественно-оформительские услуги. Во-первых, он расположен в получасе езды на машине от моей деревни, на трассе Петербург – Киев, что было удобно для меня, во-вторых… Он чем-то неуловимым тронул моё сердце. Тихим размеренным провинциализмом, что ли? Своей до- и послевоенной стариной, особой советской сиростью и заброшенностью, что ли… Я помню его до 90-х годов, до краха советского строя: он был невзрачным и тогда. Но эта невзрачность и трогала моё сердце… Почему – я не могу себе объяснить… Возможно, это моя особенность – во внешней невзрачности и убогости видеть более глубокий смысл, недоступный большинству людей и адресующий меня к ветхости и временности земного царства… Может, мне, как жителю огромного советского Ленинграда той поры, до печёнок претила суета и придуманная кем-то привилегия – жить в этой начинавшей поглощаться туповатым советским «столичным» бюрократизмом бывшей (или будущей) культурной столице… Может, потому, что я всегда бежал от фальши и показухи. «Мир ловил меня, но не поймал», – как выразился мудрый философ Григорий Сковорода. Не потому ли так благотворна для меня атмосфера таких городков, как Остров.
На центральной площади печально белел неживой Троицкий собор, всегда закрытый и пугающе отчуждённый. Редкие прохожие обходили его стороной, занятые своими мелкими житейскими делами. Казалось, город дремал, погруженный в тяжелый и беспробудный сон. Тем не менее, работало некоторое количество предприятий, и, возможно, его сонливость была обманчивой.
Я запомнил его в те годы чистым и аккуратным в центре, и эта трогательная забота о «фасаде» умиляла меня. Чуть в стороне, напротив собора, в тени деревьев, стоял памятник Клаве Назаровой, бесстрашной подпольщице, руководившей местным комсомольским подпольем и погибшей от рук немецких оккупантов в годы войны. Я знал, что городок состоял из трёх районов: был ещё Остров-2, где в нескольких типовых панельных пятиэтажках жили летчики и персонал лётной части, расположенной в двух километрах от города. Ещё один, отдаленный и преимущественно деревянный район, назывался Остров-3. Там была расположена воинская часть. Я знал, что в годы войны Остров одним из первых на западе России уже в июле 1941 года принял на себя стремительный блицудар фашистского авангарда и был с ходу оккупирован фашистами, рвавшимися с запада, со стороны близкой Латвии, к Пскову и Ленинграду. Вот почему дата освобождения города в июле 1944 года была для него святым и едва ли не главным праздником.
В конце 80-х годов, года за три до Ельцинского переворота, мне пришлось принимать участие в оформлении городка по случаю празднования Дня освобождения от фашистов. Это был десяток плакатов, нарисованных мной на больших, специально изготовленных стендах и установленных на главной улице. Это была моя первая и, пожалуй, последняя большая работа в этом своеобразном и древнем городе, сделанная в советскую эпоху, но, как оказалось в ближайшие грозные времена, далеко не последняя…
Должен сказать, что Остров, каким я увидел его в те советские годы, хоть и поруганный внешне, но тогда обладал неоспоримым преимуществом – своей воистину древней историей. На утопающем в зелени тенистых деревьев крошечном крепостном острове посреди медлительной, неширокой и мелковатой здесь Великой реки скромно и незаметно возвышалась, неуклюже и небрежно побеленная, небольшая церковь Николы Угодника 16-го века в формах ранней «ручной» Псковской архитектуры. Не было в ней никаких особых росписей и фресок, но намоленность и значимость её для прежнего православного народа была абсолютна. Пугающим контрастом этому живому храму, на другом, кустистом берегу Великой угадывались печальные руины, некогда процветавшего здесь женского монастыря – известной в прошлом Симанской обители. Увидев её впервые, вернее, то, что от неё осталось, я был настолько потрясен этим зрелищем, что вскоре написал своё стихотворное «Размышление на правом берегу Великой перед руинами Симанской обители»…
Великолепный, уникальный цепной мост 19-го века постройки, детище талантливого инженера Краснопольского, уверенно и прочно соединял собой два берега Великой, как соединяет он и сегодня две враждебные эпохи по-прежнему тревожно-непредсказуемой русской истории. Ну и, конечно, незримое присутствие ссыльного изгоя Пушкина, не раз бывавшего в здешних местах по пути в Михайловскую ссылку, было для меня неким утешением и притягательным моментом во все времена моих приездов в этот с виду невзрачный бывший уездный город. Значимым для меня было и то, что в этом некогда заштатном городе родился большой русский артист Василий Меркурьев, кстати, бывший зятем известного режиссера Меерхольда, расстрелянного в годы репрессий.
Не могу не вспомнить и мои встречи в начале окаянных 90-х годов с несколькими интересными личностями, уроженцами Острова. В своих поездках я всегда опирался на народ. И должен признаться, мне всегда везло на хороших людей. Словно по Господню произволению, они появлялись на моем пути в нужное время. Так было и в дни моего первого приезда в Остров ранней весной 1991 года, когда я ещё не представлял себе, как сложатся мои дела: судьба неожиданно послала мне встречу с простым русским мужиком-островичом (имя и фамилию не помню), пытавшемся приспособиться к новым реалиям на ниве организации строительных подрядов. Случайная встреча с ним в это трудное для меня время, помогла в первый же день взять с его помощью неплохой для начала заказ – оформление холла филиала местной больницы в микрорайоне «Строитель». Больше того, он предложил мне остановиться у него дома, в холостяцкой квартире, и помог с безопасной стоянкой для автомобиля. В те годы в нищей провинции это было для меня немаловажно, ибо местные воры могли запросто своровать фару у брошенной «не в том месте» машины, чего мне не удалось избежать в дальнейшем…
Пусть благодарное упоминание об этом незаметном, но настоящем человеке станет моим долгом, который я возвращаю с опозданием в 30 долгих лет… Дай Бог ему полной мерой за это, ведь добро не имеет срока давности и потому не забывается…
А где же ты, мой давний кореш Аркаха Горбань? Видит Бог, я не забыл и твое участие в моих делах в то незабываемое лихолетье… Мы могли бы и дальше хорошо дружить, но ты вскоре покинул свой Остров и перебрался в Псков, где твои следы потерялись для меня в лихом бездорожье 90-х. Я помню, как однажды, проездом, ты красиво приехал в мою деревеньку на новенькой иномарке и, узнав, что накануне соседи сожгли мою новую баню, готов был поставить всех на попа и разорвать на части пьяных злоумышленников, спаливших её. Даже наставленное на тебя ружьё и моё вмешательство не остановило твой справедливый и неподдельный гнев, вызванный моей утратой. И тебе, незабвенный и бескорыстный мой друг, ставлю я свой неброский монумент во имя нашей нескончаемой и неслучайной встречи!
А сколько вас было ещё – тех немногих, которые жали мою пятерню и, помогая мне, подставляли своё плечо… Храни вас всех Господь и дай вам всем удачи и фарта в это убийственное и продажное время…