Идея русская… Мессия…

Потенциальное бессилье

Всех прорицателей твоих…

А здесь со мной МОЯ РОССИЯ,

Где я нашёл её насилу,

Где мне открылся Божий лик…

Где дух загадочен и лих,

Где жизнь – великая тщета,

Где высота и нищета,

Где на её реке Великой

Увидел я бессмертья блики,

Где смысл времён в меня проник,

Где я в себе его постиг,

Где Пушкин сделался мне братом,

Нет, круче, круче – где раскатом

Громокипящего огня

Он опрокинулся в меня!

И заповедал чувство Неба

За гранью жизненного хлеба,

Мне подарив завет простой –

Быть не холопом, не звездой,

Но, кем бы ни был, – быть собой…

(Игорь Сафронов. Моей Псковщине, с любовью…)

Прошло 38 лет после описываемых событий моей жизни. Сейчас мне 73 года. Прожитое и пережитое давно перешло в моё искусство, во все то, на что я был способен, что стало моей реакцией на происшедшее со мной и с моим народом… И даже больше – со всем человечеством как совокупностью живых существ… Позади остались выставки и сотни разных работ, как в зеркале отразивших мою личность со всей её силой и слабостью. Все это было также предано бумаге в виде стихов, воспоминаний, записей из дневников и просто черновиков, отразивших движение моих мыслей и чувств в минувшие непростые для страны годы. Накопилось два больших чемодана рукописей… Художественные труды мои, будучи большими по формату, медленно погибают в большом гараже, бывшей арке пятиэтажного дома на Лиговском проспекте, расположенном под моей крошечной мастерской, названной мной «подводная лодка», предоставленной мне, монументалисту, лет пятнадцать назад Союзом Художников в виде наказания за мои мнимые прегрешения перед Союзом. Но теперь это уже не волнует меня, как десять-двадцать лет назад. Я устал работать за десятерых, и все мои разрешающие способности медленно ушли в песок. Что же осталось? – спрашиваю я себя. Из чего состоит на сегодня мой сухой остаток? Только память моя, только память, други мои, только в ней я нахожу утешение и силу жить в предлагаемых обстоятельствах и декорациях…

Дети мои давно выросли и стали самостоятельными людьми, разбрелись по тропам жизни, каждый выбрав свою долю, – кто за границей, кто здесь, на нашей теперешней грешной земле…

Удалось ли мне что-то доказать человечеству, зажечь его своей энергией, улучшить его? Скорее всего, нет… Оно, как жило своими потребностями, так и продолжает жить, разве что, поубавив по части надежды на «лучшую жизнь». Некоторые воруют эту жизнь у других, и я давно не вижу признаков всеобщего возрастания и так называемого прогресса… Сейчас вот все заговорили об искусственном интеллекте, пытаясь роботизировать и без того затухающую жизнь души… Скоро останки этой души будут окончательно проданы и уже давно продаются на дьявольском аукционе тщеты. Знакомство с Библией и учением Христа научило меня терпению и способности прощать всех и вся, оставив мне не слишком значимое наследство как некий бонус за моё смирение.

Но память моя жива, и, покуда я жив, её часовой механизм все ещё тикает во мне дорогими для меня воспоминаниями о былом. Былое и думы… Кажется, эти две константы, наряду с православной мудростью, были и останутся последними признаками моей одушевленности и присутствия в этом дольнем мире… Все остальное – за гранью…

А тогда, в середине 80-х годов прошлого века, я надолго поселился в моем заповедном деревенском пространстве. Своими руками привёл в надлежащий вид столь чудодейственно обретенное мной деревенское убежище. Оборудовал себе мастерскую в большом сарае, где все годы создавал свои большие работы (по аналогии с длинными стихами). Величие замысла, по Бродскому, побуждало меня работать над большими серьезными полиптихами, такими, как «Голгофа. Крестный путь человечества», «Mea Сulpa или рождение демократии в России 21 века», «Лестница. Крестный путь художника», «Придите ко Мне», «Крестный путь человечества» и др. Трагические события конца 80-х – начала 90-х, обозначившие слом советской эпохи, развал Союза, шельмование и глумление над недавним прошлым своей Родины («Распни Его! Распни!») как виновницы всех мыслимых бед, всеобщее ослепление разом обнищавшего народа, позволившего надеть на себя новый хомут – под названием «дерьмократия» – я встретил в своей деревне с разбитым и кровоточащим сердцем… Обнуление всех ценностей, нравственный разбой, оголтелый грабеж остатков великой страны, отвратительная пляска смерти над тем, что когда-то было телом нашей общей матери-Родины, перевернули моё сознание, заставив увидеть в оглупленном народе повинную жертву своего предательства и всеобщего иудства, достойную тех страшных роковых испытаний, той новой кровавой купели, в которую погрузили Россию очередные хищники и предатели. Набег этих новых варваров опустошил и без того нищую псковскую русскую деревню, ввергнув её в совсем удручающее состояние упадка. Все это происходило на моих глазах, и видеть и понимать это разорение было невыносимо.

Летом я держал семью в деревне вплоть до октября. Здесь, среди тощих нив и вечной природы, вырастали мои дети, здесь их поила своим молоком многострадальная Псковская земля. Мне пришлось взять на себя содержание семьи, увеличенной рождением сына. Я много ездил по сопредельным районам, находя заказчиков своим оформительским услугам, чтобы заработать по договорам хоть какие-то деньги. Чего я только не оформлял в эти псковские годы: райкомы, школы и лесхозы, стройбазы и их филиалы, магазины и интерьеры почтовых отделений, хлебозаводы и таможни, рынки и райпотребсоюзы, колонии для заключённых и заготконторы, конторы связи и энергосбыта, колхозы и пище- и льнокомбинаты, коммунальные бани и отделения милиции, книжные и хозяйственные магазины, турбазы и интернаты для сирот… Зимой, летом и осенью я намотал сотни километров по Киевскому шоссе и по разбитым грунтовкам многих районов Псковщины, встречался с десятками людей, многие из которых, войдя в моё положение, шли мне навстречу в эти трудные годы и помогали удержаться на плаву… Так и при таких обстоятельствах всеобщей беды происходила великая диффузия – моё растворение в страдающем теле русского народа, который всякий раз отдавал мне вместе с куском хлеба великую частицу себя…