Прошло время после того памятного лета 1982 года и нашего с женой долгого и трудного возвращения в Ленинград. 27 января 1983 года я стал счастливым отцом. Пасмурным питерским январским днём, в роддоме на Петроградской стороне я встретил с цветами исхудавшую, бледную, но светящуюся слабой улыбкой Людмилу и, бережно приняв из рук санитарки бело-розовый свёрток с крошечной новорожденной Аленкой, привез их обеих домой, в нашу небольшую комнатенку в квартире тещи на проспекте Луначарского, на севере Ленинграда. Зимние месяцы прошли в радостных и волнительных хлопотах, в череде больших и малых дел, так или иначе связанных с появлением в нашей жизни столь желанного человечка – ненаглядной Аленки.
Каждый день я ездил в свою мансардную мастерскую на Петроградской, где исступленно работал над темой Аджимушкая. То были большие рисунки на плотной фактурной бумаге углем и пастелью. Боль, испытанная мной прошлым летом, никак не покидала меня, и я был счастлив этой болью, потому что она не давала мне остыть и буквально двигала моей рукой, иногда доводя меня до изнеможения. Как часто в конце дня я падал на тахту абсолютно обессиленный, с черными от угля руками и, прикрыв глаза, вспоминал потрясение, которое испытал прошлым летом в том зловещем месте. Часто не в состоянии добраться до дома, я оставался на ночь в своей мансардной мастерской, дабы забыться недолгим беспокойным сном, но случалось, что я просыпался глухой зимней ночью от негромкого детского плача и сдавленных женских рыданий, обессиленных мужских стонов раненых бойцов и тихой агонии умирающих от удушья… И тогда в моем отупевшем мозгу вновь и вновь оживали мечущиеся толпы кошмарных видений, которые властно поселились в моей ночной мансарде и не отпускали меня от себя. Временами мне казалось, что я тихо схожу с ума. Это состояние моей психики убийственно выразил Илья Сельвинский в своём известном стихотворении: «Я это видел», впервые выразивший трагедию Аджимушкая в поэзии. Так в разговоре с «великими мертвецами Аджимушкая» рождались мои листы: «Сладкая вода», «Циклон Б», «Аджимушкайская Мадонна», «Плач», «Марш смерти», «Поющие гимн», «Дети Ажджимушкая», «Реквием», «Похороны политрука» и другие.
Так прошла та зима между жизнью (Аленка) и смертью (у меня на рисунках)… Между тем, наступала капризная северная весна, неся с собой новые заботы и тревоги. Я невольно думал о лете, о том, где проведёт его моя маленькая семья и часто вспоминал свои прошлогодние мечты, рождённые в благословенных пушкинских местах, во время нашего прошлогоднего возвращения из южных пределов. Однажды в разговоре с отцом я узнал, что его младший брат Сергей вздумал пригласить его к себе на дачу, расположенную очень далеко от Питера в труднодоступной Псковской деревеньке, где он, будучи инвалидом, проводил каждое лето со своей женой, тетей Зиной, уроженкой тех мест.
Вытащить моего отца в такую даль было совершенно невозможно, тем более что лето он проводил на родине нашей матери на Кургальском полуострове, где она тремя годами раньше купила маленький невзрачный домик у старой финки.
Поняв это, дядя Сережа переключился на меня: дескать, пусть, Игорь приедет, ему как художнику будет интересно, здесь у нас воля и красота неописуемая. Поживет у нас… Озеро под горой… Воздух как мёд, благодать!..
Уговаривать меня долго не пришлось, да отец и не настаивал, зная о моих новых заботах и непредсказуемых планах. Однако я сразу почувствовал, что это мой шанс, возможно, даже зов моей сокровенной мечты… Так в конце марта я нежданно-негаданно вновь оказался в тех неближних и красивых местах, которые так зацепили меня за живое, и через которые я проезжал прошлым летом, мечтая о покупке простой деревенской избы в какой-нибудь Богом забытой деревушке…
Так я впервые оказался в Велье и деревне Сучное, в просторной деревенской избе моих дяди и никогда не виденной тети. Красивые холмистые поля, изрезанные неглубокими логами, заросшие березовыми и осиновыми рощами, два огромных красивейших озера в чаше холмистых берегов, поросшие сосняком гривы, старинное русское село Велье с церковью 18-го века, на торговом пути в недалекую Латвию, старые-престарые избы – все это привело меня в полный и тихий восторг. Я понял, что приехал к себе домой, в свой настоящий дом, который, впрочем, предстояло еще купить…
Купить в ту весну вполне приличную избу не представляло большого труда. Предложений было много, труднее было выбрать. Здесь нужен был совет кого-либо из местных. Уже на следующий день, поставив себе цель рассмотреть все подходящие варианты, я отправился в Велье. Зашёл в сельсовет, где мне назвали несколько адресов в деревнях, находящихся в относительной близости от волостного центра. Выписав все эти адреса на бумажку, я решил объездить все. Пришлось нанять двуколку с местным старожилом, одноруким мужиком лет сорока и, потратив на поиск около трёх часов, объехать довольно большую территорию. Меня смущало, если не сказать не устраивала удаленность некоторых деревень от трассы Киевского шоссе, а также весенняя распутица и бездорожье, с которыми мы столкнулись.
Деревня Букино оказалась последней в моем списке, и, уже порядком уставшие, мы отправились туда. Проехав около трёх километров по сырой песчаной полевой дороге, мы, наконец, оказались в этой небольшой Псковской деревеньке, состоящей из одной узкой улицы и десятка изб, окружённых ещё голыми, дрожащими на холодном ветру яблоневыми садами. Доехав до самого высокого места в деревне, мы остановились у небольшого с виду дома, окружённого с двух сторон дворовыми постройками, конюшней и большим покосившимся сараем. С другой стороны к дому примыкал старый запущенный сад. От крыльца открывался чудесный вид на небольшое красивое озеро, до которого было не более ста метров. Я сразу влюбился в это место, точнее, в окружающий пейзаж, в котором было столько спокойной располагающей красоты и лиризма, что я понял, что это мой счастливый случай…
Но каково же было моё удивление, когда, проехав ещё немного, мы уперлись в проходившее мимо деревеньки Киевское шоссе, и я был потрясен, узнав дорожный указатель, который остановил моё внимание год назад! Проезжая мимо него, я тогда просил Господа когда-нибудь подарить мне радость спокойной деревенской жизни. Я не верил глазам и самому себе: неужели совершилось чудо, и я был услышан свыше?!
Так, родившись в большом городе Ленинграде и прожив в нем до 35 лет, объездив за полтора десятка лет половину огромной страны, я стал считать себя деревенским жителем крошечной Псковской деревеньки и… самым счастливым человеком на свете.