С чувством легкой грусти покидали мы Себеж. Но душа была насыщена недавно испытанными глубокими и яркими переживаниями, и они делали её сильной и наполненной. Всматриваясь в убегающую вперёд серую ленту шоссе, я мысленно возвращался в такой тёплый и гостеприимный Озерный городок, и тихая радость окутывала и согревала меня. Сам уютный и живописный город, окружённый ожерельем ласковых тёплых озёр, и такая же тёплая, почти южная русская природа, образ её певца – бесконечно влюбленного в неё художника-патриота, подняли в моей душе такой вихрь вдохновения и благой нетерпеливой энергии созидания, что мне мгновенно захотелось, отрешившись от всего на свете, предаться творчеству и скорее воплотить самые потаенные мои мысли чувства. А это лето, и то количество сильных эмоций и переживаний, родившихся во время нашего возвращения, буквально распирали меня… Одна только Керчь и ужас, испытанный мной в Аджимушкайских катакомбах, чего стоят… Я вспомнил, как еще неделю назад, отойдя от крайнего переутомления, вызванного долгой и жаркой дорогой, я согласился вместе с экскурсоводом спуститься в сохранившийся подземный ад Аджимушкайских каменоломен, ставших могилой для тысяч их защитников и мирных граждан в годы войны, и пройти по его кругам с фонарем «летучая мышь», немея от пережитого потрясения и ужаса. Похоже, впервые именно там мне так явственно и кричаще открылась вся чудовищная и умонепостижимая природа фашистского варварства. Выйдя из этого мрачного ада на свет Божий, с неимоверным облегчением предавшись лучам и ласковому пряному теплу крымского солнца и всем земным запахам, я вдруг ошеломлённо и отчётливо понял, что я уже точно не смогу быть тем, кем я был до этого мгновения своей 34-летней жизни. Словно кто-то прочертил на известняке моей души отчетливую линию, за которой навсегда осталось в прошлом все то, чем я жил до того дня… Я поклялся тогда, что буду просто обязан выразить моё состояние после увиденного и пережитого на бумаге… Хворь мою словно рукой смахнуло, и мы немедленно покинули Керчь…
И вот она, наша родная Псковская Русь, встречает нас и принимает в свои материнские объятия… Дорога податливо и плавно изгибалась среди сплошных сосновых лесов и колосящихся раздольных полей. В раскрытое окно с тёплым ветром врывалась пестрая разноголосица ароматов отгорающего лета. Сердце моё размеренно вторило этой упоительной мелодии возвращения в родные пределы. О чем я думал, ощупывая колёсами эту родную землю? Может, о том, что она стала мне родной ещё очень давно, когда я впервые был привезён сюда студентом первого курса Академии художеств на стареньком академическом автобусе на учебную практику в Пушкинский заповедник? Когда же это было? Ах, да, ровно 14 лет назад… Сколько воды утекло с тех пор… Месяц, проведённый в Михайловском и его окрестностях, под неусыпным взглядом великого Пушкина, оставил неизгладимый след в моей душе. Это было первым, и потому ошеломительным открытием этого мира, мира, наполненного ароматами свободы и пока ещё не испытанной любви – любви как особого состояния души, объединяющего в одно нерасторжимое целое весь Божий мир. Мы упоенно рисовали и писали все, что казалось нам интересным, часами бродили по заповедной земле, под вечными облаками, сохранившими память о беспечном сумасбродном поэте, не умевшем, как и я в его возрасте, да и потом, «держать душу за крылья». Сколько несказанного, невыразимого легло тогда на мою молодую, не тронутую житейскими заботами душу, расплывшись на ней, как расплывается загадочная и нежная акварель по сырой ватманской бумаге… Мог ли я представить тогда, что когда-нибудь буду подолгу жить в этом необыкновенном месте Русской земли и дышать этим особым воздухом души?
Но вот прошло столько лет, отсчитанных неумолимым временем и внёсшим столько существенных коррективов в ту чуткую и непуганую душу девятнадцатилетнего мечтателя и будущего сумасброда…
Мы ехали уже более полутора часов по пустой, усыпляющей ленте Киевского шоссе, вдоль которой по-прежнему стояли пронизанные солнцем сосновые леса, мерцающие и похожие на трубы величественного органа, и временами казалось, что они взрываются всполохами какой-то потрясающей по красоте и мелодичности симфонии, оглушительной и возвышенной симфонии русского леса, плывущей над нами и подпирающей нежные своды полупрозрачных золотистых облаков. И мне казалось, что я был единственным очарованным зрителем и слушателем в этом незримом величественном храме…
Вот тогда у меня в мозгу и возникла, вспыхнув подобно далекой зарнице, и, вероятно, всю мою жизнь дремавшая во мне мысль-мечта поселиться в этих красивых местах и, отдавшись творчеству, начать здесь совершенно новую главу своей до того бестолковой жизни… Ослеплённый ею, я вздрогнул и, даже немного притормозив, стал цепче вглядываться в мелькающие по сторонам редкие деревушки… Вот одна из них обозначилась по ходу, вроде бы неприметным дорожным указателем: «Букино, 0,1 км». Проезжая мимо, я успел заметить примыкавшую к трассе узкую песчаную дорогу, убегающую в глубь неказистой, типичной Псковской деревеньки. В поле зрения попали две явно древних избы под старыми чернеющими елями, чуть в стороне мелькнуло серебром небольшое озерцо… Мгновение, но словно что-то зацепило меня, отозвавшись сладкой болью оборвавшейся струны… Я посмотрел на задремавшую жену и негромко произнес вслух, словно обращаясь к себе и каким-то неведомым высшим силам, свою сокровенную просьбу-мечту, облеченную в слова: «Как мне хотелось бы поселиться в этих местах! Вот в такой деревеньке из четырёх домов с русской печкой и видом на озеро! Господи, если Ты слышишь меня, сделай так, чтобы это стало возможным!». Я ещё раз проводил взглядом крошечную деревушку, живущую своей потаённой, скрытой от всего шумного и неугомонного мира жизнью, и без труда представил свою жизнь в деревне, насыщенную творчеством и глубоким внутренним покоем, той единственной созидающей тишиной, о которой так мечтала моя перегруженная душа. Воображение рисовало в мозгу одну за другой преисполненные тихой радости картины сельского бытия: неспешную и боговдохновенную работу в мастерской, оборудованную мной в какой-нибудь конюшне или в одном из больших сараев; долгие тихие вечера – с топящейся плитой, бросающей на деревянный пол оранжевые блики, и наполненные размышлениями и чтением любимых книг; колка березовых дров и походы за околицу и водой к ближайшему колодцу; долгие прогулки в полях в полном одиночестве и столь желанные мне разговоры с самим собой… Да мало ли, каким занятиям я бы посвящал себя! Лишь бы был тот благословенный покой, которого так алкала моя измученная душа! Правда, нужно бы было чем-то кормиться, а это значит, временами искать поблизости работу оформителя и выполнять её у себя в деревне… Ну, что же, я готов подписаться на такую жизнь, жизнь вдохновенного отшельника… Пожалуй, я, не раздумывая, пожертвовал бы ради неё всеми суетливыми искушениями большого города Ленинграда.
Я взглянул на спящую Людмилу, беременную нашей дочкой, и сознание моё слегка помутилось. Подумав об этом, я на минуту прервал свои мечтанья. И правда, как сохранить семью и не убить мечту? Можно ли найти выход и сберечь то и другое?..
Поглощённый размышлениями такого рода, я и не заметил, как проехал несколько населенных пунктов этого отрезка Киевского шоссе: Новгородка, Гораи, Крюки, Татищево. Судя по дорожным указателям, где-то рядом от шоссе находилась, струила свои воды река Великая: похоже, мы приближались еще к одному населенному пункту, отмеченному на нашем пути домой, – к Острову.
Остров… Какое символическое название у этого населённого пункта!