Я уже несколько раз упоминал этот город на среднем Урале, центр огромной Пермской области. В то время, когда я там оказывался волею судьбы в 1975-1979 годах, он представлял из себя сравнительно крупный промышленный город из разряда старых индустриальных центров Урала, весьма своеобразный, особенно в старинных сохранившихся улицах и переулках, где хотелось любоваться купеческими каменными домами, источающими «вкусный» запах дореволюционной старины. В одном из таких домов размещалось небольшое лимонадное производство (!) при ресторане «Нева» (!), которым заведовал отец моей тогдашней пассии, пожилой татарин с выразительным лицом нетипичного представителя этого этноса (он был уроженцем Чистополя). Он хромал вследствие фронтового ранения и имел один недостаток – пил (это было нетипично для остальных татар) и был красиво вспыльчив, имел определенную харизму – и я ему симпатизировал.

Уютным и милым показался мне и город, который я более или менее хорошо изучил. Мы наезжали сюда раз или два в году, совмещая наше пребывание с поездками по области с целью заработка. Здесь я встретил глубоко симпатичных мне людей из числа художников-профессионалов, из коих стал мне особенно близок один. Звали его Рифкат Багаутдинов. Он был красив, изящен и здорово образован. С отличием окончив монументальное отделение нашей питерской «Мухи» (его дипломная работа до сих пор украшает площадь Стачек в Питере и неформально называется «Грядущий Хам»), лет за 13 до нашей встречи в Перми он успел поработать главным художником Ульяновска, много и активно выставлялся, был участником Парижской биеннале. Я увидел его впервые ещё в Питере, будучи учащимся худшколы при «Мухе», году в 1965, когда он в огромном Молодежном зале училища выполнял картон в натуральную величину для своего диплома. Мы с моим приятелем-однофамильцем приходили туда резаться в настольный теннис, но в тот раз не получилось: зал был занят Рифкатом…

Прошло 8 лет – вот и эта судьбоносная встреча в Перми, где Рифкат был абсолютным авторитетом среди большой и разноликой местной организации Союза Художников. Не помню уже, по какой причине, у меня возник конфликт с каким-то заказчиком в Пермской области, потребовался вердикт худсовета Пермского худфонда, который тогда возглавлял Рифкат… Когда он узнал, что я из Питера, да ещё окончил Репинку, вопрос был решён молниеносно. Вскоре мы познакомились. Узнав, что моя подруга наполовину татарка, он возликовал и вскоре пригласил нас к себе домой в большую квартиру на Ленинском проспекте в доме, где на последнем этаже находилась его просторная мастерская. Это совпало с каким-то семейным торжеством. Там он познакомил нас со своей женой Мирой, очаровательной женщиной, урожденной ленинградкой, разделившей с Рифкатом непростую жизнь художника.

Впоследствии я часто бывал у Рифката в мастерской, мы вели полезные для нас обоих беседы, я много узнал от него важного, ведь он был опытным монументалистом… Запомнилась его фраза: художник должен уметь все – от таблички для туалета до выполнения самых сложных композиций в материале. Там же Рифкат познакомил меня со своим колоритным соседом по мастерской, пермским живописцем Тимофеем Коваленко, крупным кряжистым человеком с впечатляющим выразительным лицом, с внушительной бородой в духе Шишкина… Сколько же выпито коньяку во время наших бурных встреч у Рифката! Такое не забывается! 45 лет прошло, а я как сейчас вижу моих дорогих друзей, поддержавших меня тогда и давших мне мощный разгонный импульс в моей дальнейшей судьбе художника!

Да, менялись времена и режимы, властители городов, областей и государства, рухнуло и само государство с его узкопартийной идеологией, заставлявшей художников обслуживать её. Но никуда не девалось мастерство и мощный порыв художника вырваться из замкнутого круга навязанных тем и решений… В этом была трагедия многих художников, даже таких крупных, как Рифкат Багаутдинов. Сумел ли он разорвать эти цепи? Что было у него в душе с тех пор, как мы расстались с ним в конце 70-х годов? Я никогда не узнаю об этом. Он умер 10 января 2014 года в своей любимой Перми в возрасте 75 лет.

Рифкатушка! Если ты ТАМ слышишь меня, знай, я помню тебя и никогда не забуду. Твой, пока живой, Игорь Сафронов из Питера.

Был и ещё один мотив, объяснявший мою влюбленность в этот город. В Перми любили питерцев. В годы войны, помимо промышленных предприятий, сюда был эвакуирован знаменитый Кировский театр, пустивший здесь глубокие корни (знаменитая Пермская балетная школа – здесь взошла звезда прекрасной балерины Анны Павловой), и многие традиции питерской культуры нашли в этом городе благодатную почву. Эту благородную скромность я почувствовал кожей в тех деятелях культуры, с которыми довелось встретиться. Не исходило от них того чванства и ложного высокомерия, коим грешили и грешат поныне некоторые их коллеги из обеих столиц. Мягкость, добросердечие, доверие и, пожалуй, спокойная несуетливость выгодно отличали их от расторопных дельцов от культуры, которых было немало и в те годы. Поэтому, когда мне предложили участвовать в художественных выставках вместе с пермскими коллегами, я с удовольствием согласился. Так же, как согласился провести свою первую персональную выставку. Живя по соседству с огромным полиграфическим комплексом крупнейшего на Урале издательства «Звезда» на Мотовилихе, я часто посещал его с творческими целями. Ритм, динамика, «графичность» этого газетного производства захватили меня как художника-графика, и все это побудило создать серию работ на тему «печатники». Она и была в центре моей первой персональной выставки, получившей хорошие отзывы.

15 лет спустя, в апреле 1990 года, уже на моей первой крупной персональной выставке в Питере «Се, сын Твой…» в Музее истории Ленинграда побывали сотрудники Пермской художественной галереи, оставив свой замечательный отзыв: «Спасибо Вам за Ваше мужество! Творческих успехов Вам! Здоровья!». Эта реакция на моё творчество пермских друзей мне и поныне особенно дорога…

В те же годы моего пребывания в Перми я впервые познакомился с уникальным художественным явлением – Пермской деревянной скульптурой, что произвело на меня сильнейшее впечатление. Удивительно, что по прошествии почти полувека её открыли в моем Петербурге, впервые проведя большую выставку «Христос в темнице» в Манеже. Непонятно мне, что делал в Перми Марат Гельман, мне кажется, он привёз с собой западную заразу, и, если это так, я уверен, что это может нанести большой вред культурному пространству Перми. Может возникнуть эпидемия, потребующая больших жертв, а бороться с ней куда сложней. Но, я думаю, здравый смысл и здоровое природное чутьё пермяков одержит вверх над этой гнилью…

Немало пришлось поездить мне и по Пермской области. Лысьва, Чусовой, Губаха, Тёплая гора, уже упомянутая Чердынь. Заводы, леспромхозы, посёлки и моногорода… Работа, люди, работа, люди… Моя сугубо личная история взаимоотношений с этим краем, погружения в исторический контекст и в безбрежный океан эмоций и наблюдений, который невозможно описать в коротких и отрывочных воспоминаниях с неизбежной печатью субъективизма, но для меня это и неважно, ибо есть то, что хочется оставить внутри себя и сохранить как некий тайный метафизический архив, подспудно питающий душу и временами излучающий неистребимый интерес к Жизни как к абсолютно независимому от нашей воли стихийному процессу, управляемому Всевышним и плавно переходящему в Бытие…