Пермь… С этим городом у меня связано многое. Во-первых, я был любим (я так думал) и сам любил… А это, согласитесь, много. Можно искренне заблуждаться (не для этого ли нам дана юность?) и при этом любить страстно и самозабвенно. Такую любовь я и перенёс на родной город предмета моей страсти. Здесь, недавний выпускник питерской Репинки, я встретил человеческое тепло и поддержку коллег по цеху.
А было так. Приехав с Аидой в январе 1976 года в Пермь, город её шальной юности, и пробыв недолго в доме её колоритных родителей, живших на Мотовилихе, где я был встречен с большим радушием, мы, тем не менее, вскоре вылетели в далекий райцентр Чердынь, находящийся на севере Пермского края. Почему туда? Здесь нет ничего особенного. Просто мне понравилось название этого отдаленного поселка. В нем слышалась древность и что-то языческое, дохристианское. Кроме того, изучив карту огромной Пермской области, я понял, что там сплошные дремучие леса и реки, значит, есть леспромхозы и сплавные конторы, а это живые деньги. Мой предыдущий, ещё студенческий, опыт подсказывал мне, что это наше поле, и его надо осваивать. Я уже писал, что в те годы, когда два поколения осваивали первые компьютеры, чтобы увязнуть в них по сию пору, все что рисовалось «для улицы», то есть, вся уличная изобразительная культура, она же наглядная агитация, она же «халтура», представляла собой более или менее грамотно разрисованную доску. Посему для нашей успешной работы требовалось весьма немного: плита ДСП либо фанера, олифа и десяток килограммовых банок масляных красок. Остальное было делом ловкости наших более или менее умелых рук и быстро и правильно работающей головы. Все… Этого вполне было достаточно для финансового успеха на оформительском поприще. Этим мы и пользовались, не особенно заморачиваясь насчёт высокого искусства. Техника была отработана до автоматизма. Оставалось только правильно выбрать конкретный объект, то есть населенный пункт на карте СССР. Но здесь срабатывала интуиция, помноженная на опыт и знание экономики. Бывали, конечно, просчеты, но это случалось редко…
Чердынь встретила нас сугробами по пояс, жутью темных звездных ночей с яркой луной, добротными, потемневшими от времени бревенчатыми домами. Во всем – основательная кержацкая кондовость, готовая выдержать любые морозы и любые удары времени. Интуиция не подвела: уже на следующий день был заключён небольшой, но достаточный договор на несложную оформиловку. Поселили нас в крошечной комнатушке с большой русской печью, которую приходили топить, пока я пропадал на работе. Аиде было нелегко, она проводила большую часть времени в избе за чтением книг и готовкой, временами навещая меня. Работа шла своим ходом. Посёлок этот был довольно угрюм. Заколоченная церковь, подслеповато и подозрительно глядящие из-под заснеженных крыш коренастые дома-избы. Однажды мы стали свидетелями поразившей нас картины, когда из местного музея увозили огромное количество больших старых икон, возможно, разобранного иконостаса. Ими был заполнен целый грузовик-полуторка; поразило, что с ними обращались, как с дровами, небрежно сваливая их в кузов грузовика. Много позднее, читая воспоминания Ильи Глазунова о его охоте за стариной, я вспоминал этот эпизод и представлял, как бы он вцепился в эту добычу. Но тогда, особенно в глуши, очень немногие представляли истинную ценность икон…
Значительно позже, открыв для себя Мандельштама, я с удивлением узнал об одной странице его трагической биографии изгоя. Оказывается, он со своей «нищенкой-подругой» находился в ссылке в Чердыни, назвав последнюю голубой. Это поразило меня. Известно также из чьих-то свидетельств, что, потрясённый слухом об аресте Ахматовой в Ленинграде, он пытался все в той же Чердыни выброситься из окна… Интересно, где он нашёл такое окно? Хотя Цветаева нашла же свой гвоздь… Оказывается, не мы одни оказались в этом далеком дремучем месте, с той лишь разницей, что мы «сослали» себя вполне добровольно… Выходит, не только родной нам обоим Петербург-Ленинград связал нас с дорогим Осипом Эмильевичем, но и это столь отдаленное и угрюмое место на карте нашей печальной Родины…
По завершении нашей добровольной рабочей «ссылки», мы были приглашены в один хлебосольный дом, где главный инженер местного леспромхоза решил устроить нам маленький праздник. Нас ожидал огромный стол, уставленный разными местными деликатесами: дичью, солеными рыжиками, расстегаями с рыбой и прочим. Не обошлось и без безупречного первача. Интересная подробность: во время нашего застолья, показывали фестиваль в Сопоте, и из телевизора голосила тогда мало кому известная Пугачева. Сверкая щербиной, она пела своего «Арлекино», заходясь безумным хохотом. Сколько же лет прошло, и что изменилось, если народ до сих пор с вожделением внимает этой поющей диве?
Ах, Чердынь-голуба! Что ж ты так вспоминаешься мне? Ведь времени прошло – полжизни! Загадочна и непостижима тайна памяти моей… Но ведь вспоминается…