…Я так устал! Как раб или собака.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Б. Чичибабин.

Итак, я приземлился в Усть-Баргузине; это восточный, бурятский берег знаменитого озера, куда мне посоветовали приехать, чтобы насладиться красотами Байкала. Насладиться Байкалом. После полугода напряженной работы в Усть-Илимске и всего, что её сопровождало. Я попробовал. Остановившись в неказистой одноэтажной гостиничке этого небольшого невзрачного поселка, я, бросив рюкзак в номере, решил сразу увидеть Байкал; до этого я только слышал о нем, да разве что видел его изображение на бутылке лимонада. И вот я иду взглянуть на него воочию. Было очень жарко, градусов тридцать, пот лил с меня ручьём. Пересекая довольно большую пустынную площадь поселка, я обратил внимание на большую собаку, как-то странно лежащую у высохшей растрескавшейся лужи. Кругом сушь и безлюдье. Что заставляет её лежать на солнцепеке посреди поселка и не искать тень? – успел я подумать мимоходом, обходя площадь. Пройдя около километра, минуя скрюченный, вероятно, от ветров, редкий сосновый лес, я, наконец, вышел на берег Байкала, и, найдя какое-то подобие тени, в изнеможении повалился на песок. Было реально, непривычно жарко, я стянул с себя рубашку, чтобы хоть как-то охладиться, но стояло полное безветрие. Чуть всхолмлённый песчаный берег, типа дюн, плавно переходил в сверкающую под беспощадным азиатским солнцем водную гладь огромного озера, в жарком дрожащем мареве смутно угадывался далекий горизонт. Было душно и как-то по-марсиански устрашающе пустынно… Это буддистское равнодушие пейзажа, с его отстранённостью и бесстрастием, настораживало, если не пугало. Я подошёл к воде, чтобы охладиться, сделал шаг-другой, но вздрогнул от неожиданности: вода была отталкивающе ледяной, как если б я наступил на снег. Желание окунуться отпало молниеносно раз и навсегда. Вскоре я заснул прямо на берегу, под корявой скрученной сосной – сказалась усталость последних дней. Не помню, сколько я проспал. Когда проснулся, стало быстро смеркаться, и я поспешил в гостиницу. Проходя по центру этого показавшегося мне убогим поселка, я снова увидел собаку, она все еще лежала на прежнем месте. Подойдя ближе, я протянул руку, чтобы убедиться, что она жива. Повернув ко мне тяжелую голову, она посмотрела на меня мутным отрешённым взглядом грустных глаз, от которого мне стало не по себе… Почему она лежит здесь, в центре посёлка, ничья, наверняка, голодная и не нужная никому? Успев зайти в сельскую столовку, я заказал местную дичь (ничего другого просто не было), купив в закрывающемся буфете целого жареного гуся, пошёл с ним к собаке и положил кусок возле неё. Едва вильнув хвостом, она посмотрела на еду без всякой реакции. Я уже заподозрил, что с ней что-то не так, возможно, она даже умирает… Вернувшись в своё казенное временное жильё, я почувствовал себя отвратительно. В голову лезли всякие дурные мысли, на сердце было пусто и тревожно, одинокая собака не выходила из головы. Мысленно я сравнил себя с этой отвергнутой людьми, брошенной и никому не нужной собакой, на жизнь которой всем глубоко наплевать… С такими тяжелыми мыслями в голове я кое-как заснул, поддавшись усталости и надеясь на завтрашний день. Пробудившись довольно поздно, я решил после завтрака, по своему обыкновению, попристальней рассмотреть посёлок и его окрестности, чтобы глазом художника найти что-нибудь интересное и, возможно, достойное изображения: хотелось оставить какой-то след на бумаге. Но, выйдя из столовки, я снова увидел собаку. Она одиноко лежала там же, где и вчера… Осторожно подойдя к ней, я увидел, что моё вчерашнее угощение лежит нетронутым, а сам изможденный и обессиленный пёс, увидев меня, сделал попытку подняться, но из этого ничего не вышло, и он как-то надломленно и бессильно повалился на высохшую и растрескавшуюся глинистую землю… Я посмотрел вокруг. Это было неправдоподобно, но вокруг по-прежнему не было ни души. Мы вдвоём, я и жалкая умирающая собака, и никого вокруг. И разве что страшная собачья смерть смотрела на нас со стороны и терпеливо ждала своего часа… Пёс лежал, положив ненужную голову на землю, шерсть его была измазана глиной, он почти не дышал, его отсутствующие глаза были полуприкрыты. Теперь мне было ясно, что пёс умирает на моих глазах… Я побежал в столовку спросить, чья это собака и можно ли ей помочь, но круглолицая косоглазая бурятка-буфетчица исторгла какие-то невнятные звуки, вытянув губы в подобие страшноватой «улыбки». Мне стало по-настоящему жутко, когда вышедшая официантка в грязном фартуке заверила меня, что эта ничейная собака, лежит здесь уже четвёртый день и все никак не сдохнет… Куда бежать, что можно сделать? Как спасти?! В каком-то отупении, я выскочил на улицу и кинулся наугад к первому ближайшему дому, ворвавшись во двор и не увидев никого, стал стучаться в дверь и в окно. Наконец, кто-то, зевая открыл мне дверь. Я задал тот же, возможно, нелепый вопрос: чья это собака, чем можно помочь, и не возьмёт ли он её к себе… С трудом уразумев, о чем я, хозяин халупы произнёс ту же фразу, которую я уже слышал, – что пёс лежит в луже четыре дня и никак не может умереть…

Ошарашенный всеобщим цинизмом, враз обессиленный, как если б я очнулся после сильного удара по голове и попытался встать, пошёл я прочь от этого страшного дома. Не знаю, как меня несли ноги, которых я не чувствовал. Когда я доковылял до одиноко лежавшего пса, я уже понимал, что он мертв… Седая грязная шерсть его тускло мерцала под раскалённым солнцем. Я согнулся, чтобы убедиться в том, что пёс умер, и притронулся к его голове. Он был неподвижен, лишь несколько мух жужжали над ним. Застывшие глаза были широко открыты…

Так вот закончился мой Байкал… Я, как помешанный, бродил за посёлком среди низкорослых скрюченных сосен, долго шёл по унылым дюнам, тщетно борясь с испытанным потрясением от собачьей смерти. Смерти на глазах у всех… Люди были противны мне. Я не хотел видеть и слышать их… Да и этот Байкал стал мне омерзителен… Усталость сделала своё дело: затемно добравшись до гостиницы, я увязал рюкзак, оставил на тумбочке деньги за ночлег и, повалившись на кровать, заснул, не раздеваясь.

Рано утром я был в поселковом аэропорту с билетом в руках. А ещё через полсуток уже летел ночным рейсом домой, в свой далекий и близкий Ленинград… Притушенные огни салона и визжание турбин за окном подействовали лучше самого сильного снотворного, помогая избавиться от мерзкого и ледяного, как Байкальская вода, чувства вины и невыразимого бессилия, которые, я знал, навсегда останутся во мне…

Когда только что я писал эти строки, вспоминая ужас давних двух дней, когда собачья смерть на виду у сонно-равнодушного поселка затмила для меня своим трагизмом все хваленые байкальские красивости, я услышал по телевидению жуткую историю, случившуюся уже в наши дни в том самом посёлке: где большая стая осатаневших и одичавших местных парней насмерть забила ногами приехавшего полюбоваться красотами Байкала «чужака» – молодого парня-спортсмена, победителя международных соревнований по вольной борьбе среди юниоров. Какая жуткая, леденящая кровь символика есть во всем этом…