Мой верный рюкзак цвета хаки… Где ты теперь? Помятый, как и твой хозяин, где ты почиешь, мой милый? Где нашёл ты свой вечный покой? Тебя уж нет, а я все ещё живу. Прости… Сколько путей-дорог мы с тобой изведали… Сколько раз, дней и лет ты грел и защищал мне спину от ударов моей странной кочевой судьбы? Целую четверть века, треть моей непредсказуемой жизни ты был мне верным спутником. Ты уместил в себе мой романтизм, мою жажду воли и глупое стихийное стремление к свободе. Мою слепую веру в некую справедливость моей судьбы, надежду, как мой «компас земной», которая никогда не покидала меня. На что? Я и сам не всегда мог ответить… Ты часто приносил мне удачу, моё куцое счастье от мысли, что мне удалось что-то сделать, в чем-то я смог достичь цели, сделать нечто полезное себе и людям… Ты один, мой верный и неизменный друг, разделил со мной горечь обид и разочарований… Была ли любовь? Узнал ли я это неведомое мне состояние? Грело ли меня это чувство? Не знаю. Скорее всего, нет… То, что я принимал за любовь, было ослеплением обмана. Ослепление обмана… Как страшно это звучит! Но куда делась боль? Те танталовы муки обиды и беззащитности от предательства? Та раздавленность? Как если б на тебя обрушился весь мир и придавил тебя всей тяжестью своей несправедливости? Как странно, но я не помню её. Я забыл её… Эту Боль.

Сибирское лето было в полном разгаре, когда я внезапно принял решение покинуть Усть-Илимск. Пожалуй, с меня хватит! Я устал от всего, и надо скорее перевернуть эту страницу моей кочевой планиды! Собрав свой верный рюкзак, спешно сложив в него весь мой нехитрый скарб, ещё накануне рассчитавшись с комендантом общежития, рано утром, никого не поставив в известность, бесшумно, по-английски, я вышел в прохладное предутро (хорошо помню, как тонко пахло хвоей и сырой штукатуркой) и направился в сторону огромной плотины. Идя по ней, я в последний раз с её высоты смотрел на спящий город, где столько пришлось узнать, на сверкающую под утренним негреющим солнцем могучую и своенравную реку, которую люди пытаются стиснуть тысячами тонн бетона и подчинить своей человеческой воле, и, пытаясь запомнить эту невероятную картину, думал о своей жизни, о её, пожалуй, слишком быстром разбеге, о чрезмерности, грозящей непредвиденными и грозными опасностями, как те невидимые Ангарские пороги, о которые разбилось столько жизней… Перейдя плотину, где столько раз рисовал, я спустился на правый берег и направился в сторону Братского тракта. Я знал, что мне надо с попуткой добраться до Братска, откуда я рассчитывал, если повезёт, вылететь в Иркутск.

Я уже полчаса шёл по утренней бетонке Братского тракта, когда меня обогнал рокочущий МАЗ, затормозивший метрах в двадцати от меня. Я подошёл, и мне повезло: водитель согласился довезти до Братска. Вскоре меня укачало, и половину двухсоткилометрового пути я крепко проспал, привалившись к верному рюкзаку. Слава Богу, водитель был не очень разговорчив, словно чувствовал моё состояние и не пытался нарушить его. Доехав до окраины Братска, он высадил меня у автобусной остановки и, отказавшись от денег, молча, по-братски пожал мне руку…

Так вот он какой, легендарный Братск! Я всматривался в пыльные окраины бетонного города, в дымящие трубы глиноземного и алюминиевого завода – БРАЗа – и думал, что могло так восхитить Евгения Евтушенко в этом унылом городе, отмеченном на карте Сибири самой мощной на тот момент гидростанцией… Наверное, то, что ещё недавно и меня, – космический масштаб гигантской стройки могучего эпохального сооружения, дающего ток, новую свежую кровь этим отдаленным и непуганым просторам. Сколько фанфар протрубило по этому поводу! Сколько людей, оставив насиженное, ринулось на дикие берега, обуянные пафосом приобщения к этой космической стройке! Да, романтика! Но многие ехали сюда и за длинным рублем, с мыслью с его помощью устроить свою судьбу или, возможно, найти на этих берегах своё личное счастье… Сколько судеб, «лавсториз», столкнулось и переплелось в этом котле наций… И может быть, в конечном счёте, самым возвышенным и наградным, что превыше денег и прочей мишуры, останется в этих людях, как и во мне, – простое чувство спокойной гордости за то, что мы были здесь в эти исторические времена и приложили к этому свои руки и сердца…