1975 год. Прошло два года после окончания института. Позади остались две преддипломные поездки на Север (Койда, Кольский берег), лихорадка диплома и его защита (цикл гравюр «Суровый берег», оценка «хорошо»), моя скоропалительная дурацкая женитьба и её печальный конец. Началось банальное выживание в тоскливом советском городе, занюханном, пресном, регламентированном, со всеми его пресловутыми красотами, которыми я обожрался за свои 27 лет. Работать (преподавать), начать бурлачить, учиться тянуть за собой тяжелую баржу однообразной жизни было не по мне. Уроки моих лихих поездок по сибирским городам и весям, большие заработки, привычка «продавать» себя задорого, сделали своё дело: я не мог представить иной жизни, по крайней мере, в обозримом будущем… Без воздуха своей шальной свободы, без сугубой самостоятельности и независимости от всевозможных ограничений и навязываемых обстоятельств я задыхался. Жизнь в бюрократическом регламентированном Ленинграде-Петербурге (ничего не изменилось за эти 50 лет!!!) превращала человека в некий фарш, из которого можно было лепить все, что угодно. Я кожей чувствовал, как зловонные челюсти советского социума равнодушно пережевывали судьбы беззащитных и жалких людей, радостно выживавших в агонии бессмысленной, не своей жизни. Оно и посейчас звучит смешно: «Россия – страна возможностей», что уж говорить про те удушливые атеистические времена…

Мысль поехать в Усть-Илимск возникла мгновенно, как только я услышал о строительстве Усть-Илимской гидростанции и нового города гидростроителей. Все это было объявлено ударной всесоюзной комсомольской стройкой, о чем денно и нощно трубилось по радио и телевидению.

План был такой: поехать в Усть-Илимск и открыть там филиал Иркутского художественного фонда. Это дало бы возможность сконцентрировать все заказы на художественные работы, но для этого нужно было собрать группу художников не менее 5 человек. Я поделился этой идеей с институтскими друзьями, и вскоре нас было четверо, готовых ехать. Два художника-графика, один скульптор, ещё один в резерве. Но первым на разведку должен был поехать я.

И вот в середине мая, прихватив с собой свою боевую подругу по имени Аида, я выехал в Иркутск. Добравшись до Москвы и посетив пару ресторанов, дабы скоротать время, вечером мы сели в купейный вагон транссибирского экспресса. Так началась наша новая Сибирская авантюра. Три дня пути – и мы в Иркутске, далее без задержек (600 км на север) – самолетом до Усть-Илимска.

Строящийся город встретил нас журчанием весенних вод, острым запахом тайги и знобящим холодком, веющим от своенравной Ангары. Везде характерные приметы огромной стройки. Стало понятно, что мы обязательно впишемся в этот созидательный ритм. Остановились в гостинице «Тайга». Единственная гостиница в самом высоком, 8-этажном здании в центре города. Вид из окна впечатлял: высокие гористые берега Ангары, поросшие сосной, строящаяся плотина. Не успели мы распаковаться и прийти в себя после долгой дороги – сюрприз. Нас посетила красивая высокая молодая женщина, блондинка с большими голубыми глазами. Представилась Светой (кто бы сомневался!). Преподаватель английского языка и классный руководитель в местной школе… Непонятно как услышала, что в город впервые приехали ленинградские художники в нашем лице и, без труда разыскав нас, с ходу предложила выступить в своём классе. Вскоре стало ясно, что наша гостья просто решила познакомиться с нами. (Судьба этой молодой красавицы с латышскими корнями необычайна и трагична, но об этом позднее.)

Интересные и полезные встречи поджидали нас на каждом шагу. В первый же день в ресторане «Тайга» мы познакомились с ярким собеседником, колоритным и словоохотливым евреем Яковом Плоткиным (отчество запамятовал), одним из начальников дирекции строящегося города Усть-Илимска. Он проявил к нам интерес, и буквально на следующий день мы заключили первый договор на художественное оформление интернационального кафе в одной из новостроек города. Это был интересный заказ. Тот витраж большой площади, исполненный мной, просуществовал недолго, год спустя в пьяной драке он был частично поврежден, а жаль: то был мой первый вклад в культурный облик строящегося молодого города… Вскоре я получил крупный заказ для украшения фасада управления механизации. Это была большая сборная композиция на ДСП на тему механизации. Я выполнил её сравнительно быстро, но, чтобы принять работу и заплатить деньги, заказчик, не доверяя себе и своим глазам, потребовал предоставить ему решение Худсовета города. Это была первая заминка, впрочем, приведшая к неожиданной для меня встрече со своим однокашником по художественной школе в Питере, которую мы оба окончили девять лет назад! И вот эта неожиданная встреча за тысячи километров от родного Питера! Мало того, Женька Матвеев (так я его звал ещё в школе) был членом небольшого по составу, только что образованного Худсовета Усть-Илимска, который и должен был принять мою работу. Вот такие чудеса. Но опасения мои были напрасны (все-таки конкуренты!), конфликта интересов не произошло, и приемка прошла вполне благополучно для нас, после чего мы отметили её дружеской встречей в нашем номере гостиницы «Тайга». Пришли несколько интересных молодых ребят моего примерно возраста, которые энтузиастами-романтиками приехали в Усть-Илимск, как и мы, за месяц до нашего с Аидкой внезапного появления. Вот так – пути Господни неисповедимы и удивительны! Немного расскажу о новых, столь неожиданно возникших на моем пути знакомых… Кроме Женьки Матвеева, отличника и бывшего старосты нашего 11-А, романтика и «души» класса, окончившего (думаю с отличием!) «Муху» (ЛВХПУ им. Мухиной), в тот вечер, отмеченный дружеской пирушкой, я познакомился с семейной парой, выпускниками архитектурного факультета питерского инженерно-строительного института. Веселые ребята, недолго думая поменявшие постылый Ленинград на далекий и романтичный Усть-Илимск, располагали к себе своей внешней открытостью и своеобразным юмором, хотя и несколько настороженно отнеслись к моему появлению в городе, восприняв как потенциального конкурента. Хотя дальнейшее показало, что нам было нечего делить.

Ещё один наш новый знакомый, симпатичный молодой человек столичной наружности, по имени Сергей, заслуживает отдельного рассказа. Сын Героя Советского союза, бывшего разведчика, на тот момент, директора гостиницы «Москва», он с отличием окончил в том году архитектурный факультет престижного (преподавал Дейнека, окончил поэт Андрей Вознесенский) Московского Архитектурного института (МАРХИ), и вместо предложенной ему (не без участия всемогущего папочки) в качестве начала карьеры должности архитектора посольства СССР в далекой Бразилии, к ужасу родителей, выбрал не менее далекий таежный и захолустный Усть-Илимск… Что повлияло на его выбор, я так и не понял, возможно, не лучшие отношения с родителями или желание доказать самому себе, что можно начать с нуля, а, может, непростые отношения со своей девушкой, кстати, правнучкой знаменитого поэта Серебряного века Валерия Брюсова. Со всем решительным максимализмом юности он отринул все резоны и в итоге оказался в компании своих сверстников и коллег-архитекторов, посетивших меня в тот памятный майский вечер… И тут не могу не вспомнить нашу первую гостью, очаровательную учительницу Свету. В один из дней у нас в номере она, случайно забежав к нам, встретилась с Сергеем и… На наших глазах вспыхнуло, суля бурное и непредсказуемое продолжение, то, что можно назвать ослеплением любовью, – пылкое и неуправляемое, но вполне разделённое чувство, которое иногда называют страстью, иногда любовью, а, может, оно и было ею…

Незаметно мелькали дни… Нас поселили в одном из общежитий со сравнительно сносными условиями. Это дало мне возможность наблюдать быт и нравы строителей коммунизма. По правде говоря, это было нелегкое зрелище… Мат, пьяные голоса, красноречивый женский смех, пустые бутылки и неприятный запах мужских тел сопровождали наше пребывание в этом месте, но приходилось терпеть. Я увлёкся рисованием, много, иногда до боли в ногах, ходил по гористым улицам строящегося города строителей гидростанции, не раз обошёл всю плотину, спускался в котлованы – словом, появлялся всюду, где мог найти интересный сюжет или яркие типажи. Кроме того, меня напрягало жгучее желание многое узнать и, по возможности, успеть запечатлеть увиденное на бумаге. Забегая вперёд, скажу, что я привёз из этой поездки большой цикл рисунков и акварелей, который потом не раз выставлялся на разных выставках нашего Ленинградского Союза художников, а иногда и на всесоюзных выставках. Вообще говоря, тема труда была центральной на выставках всех уровней в то время действительно великих свершений. Сейчас, придя на выставку, вы не увидите человека труда, вы обнаружите все, что угодно: мелкотравчатые переживания по пустякам, нехитрую эротоманию в рисунках, умиляющую пейзажную лирику, патоку умелых пастелей, лихую абстракцию всех уровней искажения – все эти бесконечные анемичные «цветочки-мотылечки», как выразился один наш заслуженный художник-ветеран, бывший нашим наставником в ту далёкую советскую пору. Художникам захотелось перемудрить самих себя, исказив жизнь до ужасающей неузнаваемости. Улетучилась романтика труда, а вместе с ней и её носитель – человек труда, думающий не о деньгах, а о более высоких целях. Сейчас, когда мир превратился в огромный торговый дом, труд, некогда вдохновлённый великой целью, превратился в род торговли… Это печально. Я, например, горжусь тем, что у меня остались многие десятки изображений людей конкретного нелегкого труда, который в своё время создал основу того, на чем зиждется сегодняшняя воровская «демократия». Между прочим, именно в Усть-Илимске, я научился ценить грязный, потный, внешне некрасивый, жертвенный, но, в основе своей, благородный человеческий труд – труд, как непреходящую неисчезаемую ценность, как любовь, как веру. Да и на собственную оформительскую работу я стал смотреть под другим углом зрения, а не только как на средство лихого заработка… Да, да, именно тогда во мне щелкнуло нечто, и я совсем по-другому стал воспринимать свой специфический труд художника-оформителя, не уступающий по трудоёмкости и напряжению никакому другому.

Нас по-прежнему посещали наши новые друзья-коллеги. Сергей был не на шутку увлечён красавицей Светкой, не раз их видели целующимися по подъездам. Однажды, поздно вечером, когда мы все вместе отмечали какое-то событие, собравшись в нашей небольшой общежитской комнате, кто-то позвал Светку выйти и сообщил ей неприятную, если не ужасную новость. Она вбежала к нам в комнату вся в слезах… Мы были смущены, не зная, как успокоить её, наше веселье сразу потухло, как костёр от ведра воды. Сбивчиво, содрогаясь от рыданий, она сообщила нам, что в Тайшете покончил с собой её бывший тесть, начальник Тайшетлага. Закрывшись дома в туалете, он повесился… Её бывший муж, сын начальника, возможно, выполняя последнюю волю покойного, приехал за ней на «Волге» за триста километров из Тайшета в Усть-Илимск, чтобы увезти Светку на похороны отца, который очень любил свою бывшую невестку и, вероятно, сильно переживал развод сына… С трудом успокоившись, она попрощалась с нами и ушла с бывшим в непроглядную августовскую ночь… Надо было видеть белого, как мел, Сергея…

Позднее мы узнали страшную тайну Светкиной судьбы. Она родилась в Тайшетлаге, где отбывали срок её родители, латыши, попавшие в него после войны, возможно, за какую-то связь с фашистами. Там же, уже на поселении, она выросла и превратилась в настоящую красавицу, белокурую голубоглазую Лорелею… Там в неё и влюбился сын начальника лагеря. Они поженились, и какое-то время спустя Светка уехала учиться в Иркутск, где закончила иняз местного пединститута. Что-то не срослось у них с мужем, они расстались. Она уехала по распределению в Усть-Илимск преподавателем английского, где мы вскоре и познакомились с ней… Вот такая подлинная человеческая история – драма, финал которой произошёл на наших глазах. Не знаю, как сложилась в дальнейшем её судьба, получилось ли у них с Сергеем, но все это надолго осталось в моей памяти, слишком близко к сердцу я принял Светкину судьбу, может, потому, что я ранее крепко полюбил Латвию, где мы провели много времени на практике, а может, потому, что нечто подобное ждало меня уже очень скоро… Образ прекрасной женщины с искалеченной судьбой, рано выпившей горькую чашу незаслуженной боли и разочарования, потом долгие годы преследовал и терзал меня, пока, наконец, не разрешился во многих моих работах, где вы непременно увидите искаженное плачем лицо молодой женщины. Это память, это боль, это то, что всасывает в себя бедное человеческое сердце, чтобы болеть и спасаться этой незатухающей чужой болью.

Не могу не рассказать ещё об одной памятной для меня встрече, в калейдоскопе многочисленных и разнообразных встреч и контактов, имевших место в то наше первое лето в Усть-Илимске.

В один из дней на исходе короткого сибирского лета, уставший, еле волоча ноги, с баулом в одной руке и большой папкой в другой, я шёл по плотине Усть-Илимской ГЭС, возвращаясь в общежитие с правого берега Ангары. Внезапно рядом со мной остановился запылённый МАЗ, и водитель предложил подвезти меня. Недолго думая, я согласился. Так произошла моя встреча с замечательным человеком, крепким сибирским старожилом Алексеем. На вид ему было лет 35. Он сразу располагал к себе: правильная речь, простое, но выразительное лицо, серые глаза, крепкая коренастая фигура, сильные руки красиво смотрелись на руле. Это был «мой» типаж, именно таким я представлял себе коренного жителя этих мест, стопроцентного сибиряка. За 20 минут ухабистой пыльной дороги (он возвращался домой после ночной смены) мы быстро подружились. Он проявил ко мне не меньший интерес. Его вопросы были тактичны, и я с воодушевлением поведал ему о своей любви к Сибири, откровенно рассказал о цели нашего пребывания и ближайших планах. Есть люди, с которыми невозможно не быть откровенным. Мой знакомец подвёз меня до общежития и, прощаясь со мной крепким рукопожатием, вдруг предложил в ближайшее воскресенье посетить его дом на окраине Усть-Илимска в небольшом пригородном посёлке Невон… Искренность Алексея настолько подкупала, что я не посмел отказаться от его приглашения, да и любопытство моё было основательно задето.

И вот через пару дней, предвкушая нечто интересное, мы с Аидой едем на автобусе в этот самый Невон. Большой, рубленный им самим, бревенчатый дом Алексея стоял на высоком левом берегу Ангары, рядом с устьем небольшой речушки Невон, впадающей в Ангару. Это было настоящее сибирское подворье. Сразу бросалась в глаза основательность каждой постройки. Все было крепко и надежно: просторная рубленая баня по-белому, амбарного типа сараи и прочие хозяйственные постройки – одно это восхищало меня. (Позднее, когда я купил себе хутор на Псковщине и занимался его перестройкой, я часто вспоминал ту поразившую меня сибирскую основательность во всем, что имело отношение к жизни в суровых условиях Сибири.) Проведя неспешную экскурсию по своему удивительному и обширному хозяйству, ответив на все наши восторженные вопросы, он, наконец, пригласил нас в дом. В большой светлой комнате у неожиданно богато накрытого и празднично сервированного большого стола нас встретила жена Алексея – Алевтина, пышнотелая яркая женщина с чистым красивым лицом, темноволосая, с темно-карими глазами, в нарядном цветастом платье. Невольно вспомнилась Аксинья из моего любимого «Тихого Дона» в исполнении Быстрицкой. Мы с Аидой так и ахнули про себя, уловив это кричащее сходство. За хозяйкой стоял крепко сбитый красивый юноша, ростом с отца, готовый протянуть нам руку для дружеского приветствия, сын наших очаровательных хозяев. Алексей представил нас. Честно говоря, мы испытали некое весьма неловкое чувство, оказавшись в центре внимания этого столь неожиданно гостеприимного, красивого и по-домашнему уютного дома, среди таких ярких и колоритных хозяев, улыбающихся навстречу совсем незнакомым им людям, из другого, не менее незнакомого мира… Но пришлось собраться, чтобы не ударить в грязь лицом после столь приятных слов в наш адрес. Особенно после того, как мы узнали, что это был день рождения нашей гостеприимной очаровательной хозяйки Алевтины, и, стало быть, нам была оказана особая честь… Между прочим, это был тот удивительный случай, когда Такие встречи с Такими людьми заставляют тебя внезапно с обжигающей радостью поверить в неожиданное совершенство человеческого рода, хоть ненадолго рассеять угнетающие сомнения и страхи относительно этого самого совершенства… А ведь тогда ни мне, ни, тем более, моей ненадежной спутнице с наполовину мусульманскими корнями, не был ведом и усвоен христианский взгляд на немощного, но взывающего к бескорыстной любви любого грешного человека… Наше застолье было истинно сибирским, широким, в меру шумным и изобильным… Блюда с копченым хариусом, черным ангарским осетром и таежной дичью соседствовали с изысканными солеными рыжиками, рукотворными маринадами и много чем другим. Ледяной, кристальной чистоты первач соседствовал с сухими венгерскими винами той советской поры. Мне пришлось говорить тосты за здравие хозяйки, но незаметно отставлять рюмки (моя спутница была подшита).

Наши новые друзья, столь щедро встретившие нас, были потомственными сибиряками. Алевтина работала уже много лет диспетчером маленького аэропорта в Невоне, куда мы и прилетели из Иркутска два месяца назад. Их с Алексеем сын Павел учился в Иркутске на авиамеханика, ну, а сам Алексей, помимо того, что был в свои лета ветераном-гидростроителем, зимой, в краткие отпуска, промышлял охотой на пушного зверя, часто ранним утром отправлялся на своей лодке на стремнину Ангары ловить хариуса и черного ангарского осетра. Вся их дружная семья была накрепко связана с этими местами, редко выезжая куда-либо, разве что в Иркутск. Впрочем, однажды, Алексей по какому-то делу привёз свою Алевтину в Москву. И что же? Одного дня хватило им, чтобы смертельно устать от убийственной для них суеты и сумасшедшего ритма огромного чуждого им города. Я представил себе, как неутомимый и выносливый сибиряк-таёжник в полном изнеможении и бессилии просидел на каком-то парапете или скамейке, ожидая свою жену, затерявшуюся в магазине, не в силах ей помочь и считая мгновения, чтобы покинуть этот цивилизованный ад. Этот его рассказ за праздничным столом в его доме на берегу Ангары всегда вспоминается мной, когда я приезжаю (крайне редко) в столь нелюбимую мной Москву, да и, пожалуй, в свой родной Питер…

С трудом после этой потрясающей «перезагрузки» возвращались мы в свое временное жилище, пряча до срока в сокровенных тайниках ещё непрочной памяти светлые образы наших друзей – Алексея, Алевтины и их крепыша-сына Павла, ещё долго напоминавших о себе в нечастых письмах, приходивших к нам в далекий и загадочный для них Питер…

А память моя, оказывается, сохранила все нетленным, простершись над Временем, как длинный неисчезающий след самолета, приземлившего меня однажды на далеком берегу Ангары, так похожей в своей неусыпной стремительности на неумолимую Лету…

Сейчас, когда, казалось бы, прошло столько лет, отделивших меня от описываемых событий, что мне кажется, будто это было не со мной, а с кем-то другим, я дивлюсь странной способности памяти выхватывать из прожитого какие-то образы, ситуации, эпизоды, составлявшие атмосферу, дух, дыхательную среду того отдаленного времени и странным образом переносить их в моё настоящее, заставляя смотреть и чувствовать это настоящее гораздо глубже, бережливее и, как минимум, благодарнее… Теперь-то я в полной мере осознал, что из таких вот образов и состоит Большая История, её «атмосфера», её вещество. И если так, то получается, что я есть творец этой Большой Истории, её невольный созиждитель – мои чувства, моя боль, мои надежды и чаяния, мои заблуждения есть кровь Истории моей страны и моего народа, разделившего со мной эти чаяния и заблуждения. Мне все чаще кажется, что если отделить от наших чувств и мелких человеческих слабостей все материальное, все созданное и все разрушенное по человеческому злому заблуждению или умыслу, то в остатке получится незыблемая основа всего – большая и непреходящая правда простых человеческих чувств и стремлений… Это как последнее и первое «Прощай», нацарапанное на стене разбитой, разрушенной крепости (наподобие Брестской) Всемирной истории. Это последний живой крик каждого: «Умираю, но не сдаюсь!». Вот почему искусство, поэзия и многое другое – это «здравствуй и прощай» Всемирной истории человечества – так дороги мне, как единственные достоверные доказательства того, что мы когда-то населяли эту землю…

Но вернёмся по моей воле в то лето Господне, где я остановил своё повествование, чтобы дать себе труд осмыслить написанное… Ну, что же, история моих странствий пока продолжается…

Наша прошлогодняя мечта открыть отделение худфонда в Усть-Илимске не осуществилась по ряду причин, но интерес к месту, где возводилось это эпохальное сооружение, одна из крупнейших гидроэлектростанций Сибири, у моих институтских друзей, «соблазнённых» мной, отнюдь не угас, и уже меньше, чем через полгода четверо из них оказались на берегах Ангары. Мне также пришлось приехать с ними как автору идеи и командиру нашего небольшого десанта, тем более, что часть моих вещей оставалась в комнате нашей общаги. Сибирский февраль встретил нас обложными сугробами и гулом непрекращающейся огромной стройки. Довольно быстро мои друзья устроились в том же рабочем общежитии, и скоро нам предложили оформить два больших зала так называемого интернационального кафе, где ранее я выполнил витраж. Работа была интересной, и вскоре она целиком захватила нас. Мы взялись выполнить дюжину гипсовых барельефов «под керамику», размером 80 на 80 см каждый. Сам творческий процесс их изготовления был очень интересным: мы вырезали барельеф из пластилина особыми стеками, сделанными из гитарных струн, и потом заливали эту форму гипсом. Полученную отливку патинировали масляными красками и покрывали лаком, имитируя майолику. Получалось весьма эффектно и достаточно просто. Работа спорилась, и мы не заметили, как пролетел месяц. Но тут возникли проблемы: заказчик работы не спешил с нами рассчитываться, уходя от прямых контактов, и вскоре поставил нас всех в более чем затруднительное положение. Ребят можно было понять: все они прилетели на последние деньги в надежде заработать, оставив своих жён с детьми в Питере в не менее трудном положении… Вскоре все шишки полетели в мою голову – ведь именно я подбил всех на эту авантюру, позвал Бог знает куда, обещал приличный заработок – и вот финал. Так я оказался крайним в этой ситуации. Я делал все возможное, обращался к своим знакомцам в худсовет города, но и они ничем не могли нам помочь… В самый разгар конфликта заказчик все-таки заплатил нам каким-то хитрым способом, но эта трещина уже серьёзно расколола наш небольшой коллектив: увы, первые трудности основательно поссорили нас. Большинство восстало против меня и решило уйти в свободное плавание – искать дальнейшие заказы самостоятельно. Вскоре к одному из ребят приехала жена, и он, в свою очередь, обособился от остальных. Все это угнетало меня, неприятно было чувствовать зависть и недобрые чувства со стороны тех, кто ещё вчера готов был разделить с тобой все трудности… А тут ещё моя боевая подруга нашла себе любовника из местных художников, прибившихся к нам, и вскоре без предупреждения умотала с ним Иркутск, поставив меня в совсем идиотское положение… Но это уже совсем другая история.