Странно, когда я задумываюсь о своей жизни (включая и жизни моих родителей и предков) и мысленно пытаюсь охватить её целиком, от рождения до сегодняшнего дня, то невольно сравниваю её с некой немыслимо трудной и извилистой дорогой, вроде Военно-Грузинской, ставшей для меня испытанием. Этот отмеренный мне судьбой путь, состоящий из моих собственных взлетов и падений, научил меня многому из того, что мне удалось сделать и не сделать, оценить как самое главное в моей жизни и отбросить как несущественное. Но это главное и несущественное (!), меняясь местами, единоборствуя, так или иначе составляют содержание и сакральный смысл моих жизненных странствий на просторах отмеренного мне времени и, собственно, составляют мою биографию, которую я воспринимаю сейчас как Библию моей жизни… Именно так я назвал один из своих больших полиптихов, где визуализировал и пытался выразить философский смысл того, что я излагаю ниже.

Я, Игорь Сафронов, родился в Петербурге, тогда Ленинграде, 14 мая 1948 года на Крестовском острове. Место рождения – знаменитая больница имени Д. Отто на Васильевском острове. Там же за полтора года до меня появилась на свет и моя единственная старшая сестра Алла. Родившись, я был привезён в бывший буржуазный особняк на проспекте Динамо (прошу фиксировать «знаковые» названия). Это Крестовский остров, самый западный остров между двух рукавов Невы, до революции остров особняков и отдохновения «богатых». (Для меня важно, что там частенько бывал Блок, Ахматова и другие знаковые величины, а не, скажем, окопавшийся здесь в наши дни, бывший бесцветный спикер ГД Грызлов и присосавшиеся к нашим богатствам ничтожные короеды «Газпрома».)

Мой отец, Сафронов Александр Тимофеевич, родился 20 декабря 1920 года в городе Спасске Разанской губернии, в благословенных есенинских местах. Его жизнь я подробно описал в очерке «Отец». Напомню лишь, что вырос он сиротой, с первого дня войны был пилотом бомбардировщика, горел в сбитом немцами самолете, оставшись в живых одним из всего своего экипажа (!). После войны, окончив с отличием юридический институт в Ленинграде, всю жизнь проработал на прокурорских должностях в Питере. Умер в 1996 году от третьего рокового инфаркта. Похоронен на Сестрорецком кладбище под Санкт-Петербургом.

Моя мать – Матвеева Вера Петровна, родилась 29 сентября 1916 года в Ямбургской губернии, в деревне Липово, тогда на границе с буржуазной Эстонией, в семье зажиточного и предприимчивого человека, младшим ребенком. Это был смешанный русско-ижорский брак, в котором родился и мой легендарный дядя Иван Петрович Матвеев, выдающийся советский яхтсмен, 11-кратный чемпион СССР и многих международных регат, по гонкам на килевых яхтах разных классов. Первый среди яхтсменов-гонщиков Заслуженный мастер спорта, «легенда на все времена». Герой битвы за Ленинград в годы войны. Командовал спецотрядом спортсменов-яхтсменов, совершавших чудеса храбрости. Знаковая для Питера фигура, неотразимо красивый человек, прототип ряда литературных и музыкальных произведений 30-40-х годов. Был женат на Анастасии Егорьевой, внучке капитана «Авроры» Е. Егорьева, погибшего в боевой рубке в Цусимском сражении в бою с японской эскадрой.

По линии моей бабушки, Матвеевой Ирины Федоровны, мои предки жили во владениях господина Великого Новгорода и (я уверен) вместе с дружиной Новгородского князя Александра Невского бились на льду Чудского озера в знаменитом Ледовом побоище, отогнав от границ Руси ненавистных тевтонов. За одно это я могу гордиться своими дорогими предками!

В голодные 20-е годы дед перевёз свою большую семью в Петроград, чтобы дать детям полноценное образование, и купил старую полуразрушенную бывшую дачу на набережной Мартынова. Там прошло детство моей матери и её братьев, там она в 1934 году с отличием окончила среднюю школу на проспекте Динамо, за что была награждена поездкой на пароходе по Волге. Там мой дядя стал впервые посещать яхтклуб. В 1939 году мать с отличием закончила институт иностранных языков им. Покровского. Но вскоре началась война. На Крестовском острове семья провела все блокадные годы. Мать моя работала на оборонном предприятии, расположенном очень далеко от дома, на Лермонтовском проспекте, где делались ящики для мин. Несколько лет пешком(!), обессиленная, ходила она через полгорода на работу. Однажды по пути попала под артиллерийский обстрел и была ранена осколком разорвавшегося поблизости дальнобойного снаряда. Это произошло у дверей Академии Художеств, в которой много лет спустя я учился (!). Этот эпизод я изобразил на своей картине, посвящённой матери. Сейчас моей матушке 105 лет, она живёт одна в городе Сестрорецке, опекаемая мной и моей сестрой…

Из далекого детства смутно помню, как в возрасте 4-х лет меня, отравившегося творогом в детском саду, одного из всей группы (стафилококковая инфекция?) «скорая» везёт через всю Петроградскую сторону в детскую больницу имени Веры Слуцкой (ныне – св. Марии Магдалины). По словам матери, я был при смерти, и меня еле спасли. Теперь, когда еду по Тучкову мосту на Васильевский, обязательно крещусь и шепчу молитву Святой Марии Магдалине.

Послевоенное раннее детство моё на Крестовском острове было довольно бесцветным. Запомнились наши прогулки с родителями в ЦПКиО, на Островах, старый деревянный стадион Кирова, где мы гуляли и бегали по верхотуре, дыша свежим воздухом с окружавшего залива. Ярко помню пронизанную утренним солнцем узорчатую зелень старых дубов, росших рядом с нашими окнами на проспекте Динамо. Эта праздничная узорчатая зелень ассоциируется у меня с ранним детством… Не забуду, как отец показал мне дуб, посаженный самим Петром Первым на Каменном острове. С тех пор я полюбил деревья – всякие, особенно старые и «беспомощные», и не могу видеть, когда люди уничтожают или губят деревья… Для меня они самые что ни на есть живые, чувствующие существа, и мне иногда интереснее разговаривать с ними, чем с людьми. У меня с ними какая-то природная, интимная связь. Ещё крепко полюбил я кошек. Их было мало. Худые, голодные, они прятались в нашем подвале, и мне было их очень жалко. Мне казалось, что они пережили блокаду и чудом остались живы. Как могли, мы подкармливали их… С тех пор без боли не могу видеть брошенных, бездомных котов и кошек и стараюсь всегда пожалеть и покормить их… Ещё помню комбинат слепых рядом с нашим домом, и наши «бои» с «инкубаторскими» – так мы с сестрой называли детишек, выросших без родителей и учившихся в старинной, финской постройки школе, расположенной за деревянным забором нашего «буржуйского» особняка. Мы перебрасывались с ними кусками угля, и помню, как один кусок попал мне в голову и прилично рассек её… Врезалось в память, и то, как по весне я нашёл в оттаявшем снегу ржавый остов немецкого маузера. Он был большой и тяжёлый, и я с трудом держал его в своей детской руке. Год спустя какой-то дядька отобрал его у меня.

В возрасте 4-5 лет я увлёкся рисованием. Особенно любил рисовать лошадей. Ещё до школы мать стала водить нас с сестрой в Русский музей. Это было большим событием в моем детстве, также как редкие поездки к дяде Ване, в его огромную адмиральскую квартиру на Адмиралтейской набережной, где я близко увидел акварели настоящих художников. Тогда все, что относилось к художествам, полностью вытеснило из моей головы остальное, потому, должно быть, я смутно помню или почти не помню обычные мальчишечьи интересы и забавы моих сверстников. Я был полностью погружен в предмет моей страсти…

Свои школьные годы (до 9 класса) я описал в эссе «Возвращение в юность», здесь лишь замечу, что они также были, в основном, бесцветны. Советская средняя школа тех лет была специфична, в ней было много ритуалов, тоскливой идеологии, откровенной скуки. Понятно, что я не любил все это. В смысле учебы, я считался показательным «хорошистом», ибо моя мать работала в школе, и надо было держать марку. Мне не хватало эстетики, красоты внешней, всего того, что уже поселилось и расцветало в моей душе. Я находил это вне школы, посещая с 3 класса крошечную изостудию в ДК «Красный Октябрь». Там меня приветил обаятельный, высокообразованный, а главное, живущий лишь красотой человек – мой первый учитель и деликатный наставник, молодой выпускник Академии Художеств, прекрасный живописец Владимир Прошкин… Он стал для меня образцом на долгие годы, в смысле возвышенного и бескомпромиссного служения своему делу… Когда мне бывает тоскливо от мысли о безысходности, «ненужности» нас, честных художников, и нашего бескомпромиссного искусства обществу развращенных и сытых потребителей, я вспоминаю своего первого учителя и тот свет, который он излучал, и мне становится сносней…

В 1963 году я продолжил свою учебу в специализированной художественной школе-одиннадцатилетке номер 190 при Высшем художественно-промышленном училище им. В.И. Мухиной. («Мухе»). Три года учебы в этой школе дали мне многое, но не все. В последнем классе я дерзко задумал поступать в Академию Художеств им. Репина на живописный факультет, ибо к тому времени разочаровался в «Мухе». Но моя школа не давала такой подготовки, хотя меня и звали там «Мастером», мне пришлось выкручиваться самому. Это было причиной того, что я не поступил с первой попытки. Было горько, но я понимал, что не вытягиваю. И тут мой учитель предложил устроиться лаборантом на живописный факультет, что я и сделал. Это дало мне возможность изнутри понять требования к поступающим и в, конечном счёте, на следующий 1967 год поступить в Академию. Не могу в этой связи не вспомнить добрым словом профессора Серебряного Иосифа Александровича, который взял меня к себе в свою персональную мастерскую вольнослушателем. Мир его праху!

Годы учебы в Академии я частично описал в своих воспоминаниях. Если посмотреть широко и объективно, то при всех преимуществах этого старейшего художественного института, первого по значимости и престижу творческого ВУЗа в СССР, а ныне и в России, это было, при всей его герметичности, весьма идеологизированное учебное заведение, свято хранящее общие принципы позднего соцреализма с его узким набором тем и жесткой регламентированностью… За любую провинность и недопустимую вольность можно было легко вылететь. Приходилось приспосабливаться, следуя принятым нормам в учебном процессе. Это угнетало, хотя я и был далёк от всякого авангардизма. Не знаю, чего здесь было больше, пользы или вреда… Отдушиной становились месяцы практики и долгие летние каникулы, которые позволяли много ездить, цепко всматриваться и изображать реальную жизнь, живую и кипящую за мрачными стенами нашей альмаматер… Я в полной мере пользовался этой возможностью, чтобы наблюдать и применять свои навыки в окружающей жизни…

Но были и светлые моменты в моем обучении в АХ. На первом курсе я открыл для себя поэзию Пабло Неруды, великого чилийского поэта-романтика и скитальца. Чем он захватил меня? Тем, что, как и я, любил Маяковского, и был, как никто другой, пропитан любовью к своей и всякой другой земле на планете, («Местожительство – Земля», «Всеобщая песнь»). Планетарность его поэзии, его страстный протест против всякой несвободы, завладели моим сердцем раз и навсегда, и, конечно, кипящая испанская страсть, влившаяся огненным расплавом в его стихи. Вообще, я страстно полюбил испаноязычную поэзию за её сверхэмоциональность. В это время я много читал стихов, широко открыв своё сердце поэзии. Это помогало чувствовать пульс времени и жизни, ведь это шло параллельными курсами: постижение жизни и поэзии как её основы… На этом этапе жизни я сблизился с двумя-тремя сокурсниками (об одном из них, я писал – о Саньке), с которыми делил студенческие будни… Светлым пятном в однообразном конвейере обучения было и раннее приобщение к практической работе для конкретного заказчика, кем бы он ни был, о чем я также писал в своих воспоминаниях. Это давало дорогое для меня ощущение своей нужности, необходимости для других людей, утоляло голод по самореализации, который я рано почувствовал. Это толкало на дальние и, подчас, рискованные поездки по Союзу, в поисках заказов на художественные услуги. Это открывало жизнь с её деловой и материальной стороны, уча умению быть ответственным и брать на себя всевозможные риски… Иногда попадались большие заказы, и за месяц-полтора ударного труда я зарабатывал на полквартиры или к, примеру, на автомобиль. И это будучи студентом 23 лет… В этом смысле я был, может, первым предпринимателем в СССР, ибо весь цикл от поиска заказчика до реализации заказа я брал на себя… Надо понимать, что тогда, в 60-70-80 годы, не было компьютеров, с помощью которых любой неуч может транслировать изображение, все делалось вручную – от написания шрифта до сложных фигуративных композиций – что и ценилось.

Интересным был и преддипломный период. Я совершил две самостоятельные поездки на архангельский Север, давшие мне много ярких впечатлений и интересного материала для диплома. Я выпускался циклом гравюр «Суровый берег», отразившим суровый быт рыбаков и получившим хорошую оценку ВАК, которую в тот (1973) год возглавлял знаменитый Георгий Верейский.

В тот год я необдуманно, поддавшись глупому порыву, женился. Но скоропалительный этот брак не задался. Чуждая моим интересам жена не простила мне двухнедельное каботажное плавание на сухогрузе по Севморпути из Архангельска до Дудинки, которое я совершил в августе того же 1973 года с творческими целями. Не прошло и двух лет, как мы расстались. К моей великой боли, мой первый сын Андрей был отторгнут от меня озлобленными родственниками жены, вскоре увезен в другой город, и я навсегда потерял его… Впрочем, отсуженные у меня деньги обеспечили им вполне сносную жизнь. Довольно сказать, что сумма алиментов в пользу сына была самой крупной в Ленинграде на тот момент времени. Вот такой ценой я первый раз купил свою свободу…

1974 год был тяжелым. Затяжные суды за моё жалкое имущество, а, главное, за мои деньги… Теперь уже бывшая жена и её алчные родственники не мытьем, так катаньем обнулили все мои многолетние заработки, отсудив себе круглую по тем временам, не снившуюся им никогда сумму… Печально видеть, как деньги, жажда легкой наживы, затмевает в людях все самое святое… Печально было понять, что я был интересен людям (далеко не бедным) как источник невиданных доходов. Из меня хотели сделать своего рода Ихтиандра, героя известного романа, заставить нырять и доставлять со дна морского драгоценный жемчуг. Тот, кто не испытал подобного, никогда не поймёт это состояние… С тех пор я стал относиться к деньгам философски, презирая их, как отравленную приманку для алчной половины человечества, чем-то вроде крысиного яда… Я понял, что не они делают человека истинно свободным и счастливым.

Прошу прощения у читателя за это малоприятное «лирическое» отступление, но, увы, у всякого успеха есть и обратная сторона медали… Реверс. Видно, Господу надо было послать мне в молодости это раннее испытание, это предупреждение, чтобы я услышал Его… Но зачем он послал мне вскоре второе?

Каждый знает, как тяжело после института входить в новую жизнь, с её каверзами, неумолимостью её претензий, которые она предъявляет к человеку… Здесь в полный рост встаёт вопрос выбора.

Мне предложили преподавательскую работу в изостудии Политеха, тоже в детской художественной школе на Каменном острове. Зарплата – 70 рублей, меньше, чем размер моих алиментов. Это после того, как мне платили за мои подвиги по 3,5,7, тысяч полновесных советских рублей. Мог ли согласиться на такую работу? Невозможно представить… Тем более, для того, чтобы платить большие алименты в фиксированной огромной сумме, мне нужны были доходы на порядок выше самых «упакованных» граждан тогдашнего СССР. Так все это по роковой совокупности выталкивало меня из родного города, где каждый квадратный метр скудной земли был многократно изрыт хрюкающими конкурентами, моими собратьями-художниками, до крови боровшимися здесь за любой, самый ничтожный заказ (вспомните фильм «Господин оформитель»). Так я стал гастролировать по огромной стране сначала в одиночку, а потом… с ней.

Есть вещи, которые трудно описать… Для этого надо быть Флобером или, по крайней мере, таким виртуозом пера и человеческих душ, как моя сегодняшняя любимая жена и гениальный писатель Наталья Веселова. А то, о чем я не могу не сказать, чтобы быть честным перед собой, Богом и читателями, отзывается далекой, давно задушенной мной и временем болью. Я уже обмолвился, что Господь послал мне ещё одно испытание…

Я встретил её ранней весной, поздним вечером на грязном тротуаре, недалеко от Главпочтамта… Видимо, я был подшофе, иначе бы я не обратил на неё внимания и, тем более, не заговорил… Но я это сделал. Следствием этого стало то, что, взяв такси, уже через полчаса мы были в моей мастерской… Подробности я опущу, всю эту лакейскую малаховщину… Одним словом, мы стали жить вместе. Эта женщина с азиатской кровью ударила мне в мозг, как тысяча бутылок шампанского… Это было какое-то роковое библейское искушение. Чем? Прежде всего, красивой женской плотью, её неуправляемым буйством, парадоксально мощным интеллектом (как он может уживаться с крайней греховностью!) и, что, полностью подавило тогда мою волю, слепой готовностью к риску, к той неудержимой греховной свободе, без тормозов и всех мыслимых ограничений, которые ныне стали чёрной меткой времени… То, что со мной произошло, было больше, чем ослеплением. Это было прыжком в Бездну. Если б я только мог представить, что скоро эта всепобеждающая гибельная страсть превратит мою пассию в подобие советской Мессалины… Но жребий Судьбы был брошен, и я покорился ему…

2020 год. Январь. Сейчас, когда я пишу свою биографическую поэму (верили вы когда-нибудь в магию чисел?), весь мир в эти дни и часы говорит и пишет о новой человеческой трагедии, поставленной неумолимым роком на Ближнем Востоке… Я имею ввиду ошибочно сбитый иранской ракетой украинский авиалайнер, горящие обломки которого похоронили под собой 175 человеческих жизней… Все мы видели эти ужасные кадры не для слабонервных… Кто эти люди, обгоревшие останки которых запрятаны в ужасные черные полиэтиленовые мешки? Что мы знаем о них? Кто напишет о них и за них, наверняка, потрясающую историю их жизни? 175 историй, завершившихся таким ужасным фатальным концом… Отмотаем на 25 лет назад, в такой же холодный декабрь четверть века назад.

1995 год. Декабрь. Огромный выставочный павильон ЛЕНЭКСПО. Тогда, в такие же холодные дни конца очередного года, проводя свою вторую персональную выставку-ретроспективу под названием «Воскрешение», я впервые продемонстрировал публике свою огромную монументальную фреску углём длиной 19 метров, составленную из девяти отдельных модулей-фрагментов… Я назвал её: «Гибель аэробуса или Библия моей жизни». Что побудило меня обратиться к теме трагического обрыва человеческой жизни в современном мире, охваченном мировым злом, где по-прежнему цена этой жизни сведена к нулю? К теме предопределения?.. Казалось бы, всеми признан неоспоримый факт, что весь мир после Второй Мировой войны необратимо изменился. Могло ли быть по-другому после десятков миллионов человеческих жертв, сгоревших в этом адском огне? Но человеческое зло никуда не исчезло… На моих потрясённых глазах рушились государства, такие огромные и мощные, как СССР, погибали, заживо сгорая от напалма, миллионы несчастных жителей юго-восточных государств – Вьетнама, Кореи, Лаоса… Афганистан и африканские государства… Ирак… Сирия… Несчастная Югославия, испепеленная современными европейскими варварами во главе с США… Но молох мирового зла не остановился и на этом, чудовищный маятник неостановимо крушит и крошит шаткие стены нашего общего мирового дома… И мы видим (и уже почти привыкли!) как на наших глазах гибнут самолеты, унося с собой в небытие сотни и сотни людей во всех странах… Вспомните корейский Боинг, сбитый советской ракетой, Иранский Боинг, сбитый Американской ракетой, пассажирские самолёты, сбитые украинцами, трагедию над Синаем, наконец, гибель нашего самолета, взлетевшего из Адлера и превратившегося в могилу для доктора Лизы и других несчастных пассажиров.

И вот теперь этот обреченный на гибель украинский аэробус и очередные 175 человеческих жизней… Что это? Можно ли закрыть на это глаза, найдя жалкие и преступные «объяснения» (слово «оправдание» здесь неуместно) этим ужасающим человеческим трагедиям?! И я в который раз жестко спрашиваю себя, мог ли я тогда не коснуться этой трагической темы? Отодвинуться от неё? Спрятаться от неё в умильные, расслабляющие душу и тело «цветочки и мотылечки», в трепетные переживания неразделенной (оскорбленной) любви, оставляющей на сердце незаживающие раны, и как соотнести эти раны изодранного в клочья сердца с нависающим злом всеобщей погибели? Возможен ли в принципе ответ на эти кровавые вопросы, кроме творческого безумного самоубийства?

…Эта внезапная, но, видимо, предрешенная свыше встреча, стала символической для меня. Она перевернула титульный лист моей послеинститутской биографии и, послав мне новое испытание, открыла ещё нетронутую ничьими письменами пока пустую страницу в книге моей беспокойной жизни. Что напишет на ней своим твёрдым почерком неумолимая судьба, мне не дано было знать, но, не задумываясь о последствиях, я с новыми, неведомыми мне самому чувствами, целиком доверяя судьбе, вступил в очередной бурный водоворот своей непредсказуемой кочевой жизни… Почему кочевой? Потому, что неожиданно возникло непреодолимое обстоятельство, исключавшее для меня по определению суетливо-спокойную, «законную» жизнь в родном Ленинграде, и изменить это тогда было не в моей власти…

Купив весной 1975 года свой первый новый автомобиль «Москвич-универсал» алого цвета, загрузив его всем необходимым для долгого путешествия и продолжительной оформительской работы, я вместе с предметом страсти, отныне моей спутницей, и её малолетним сыном от первого неудачного брака отправились на её родину, далекий Урал.

Дорога в славный город Пермь была непростой, стояло дождливое лето, за несколько дней пути с запада на восток, на средний Урал, погода менялась много раз, от палящего солнца до проливных дождей и гроз, но и награждала нас яркими впечатлениями. Калинин, Москва, Владимир, Нижний Новгород, Казань, Вятские поляны, Удмуртия… Я впервые двинулся в такой дальний путь на своих колёсах, один я бы никогда не решился. Но особенного страха не было, только привычные хлопоты, связанные со сменой проколотых колёс, но и это было не самым трудным. Впрочем, был один особенно проблемный участок пути, где пришлось серьёзно поволноваться. На стыке Удмуртской АССР и Пермской области, на крутом, скользком от прошедших многодневных дождей подъеме градусов под 30 тяжело гружённому моему «Москвичу» и мне стало не под силу подняться, и на середине длинного подъема колеса буксовали в жидкой грязи, машину увлекало в глубокий кювет, где уже находились несколько автомобилей… Все это происходило на лесном участке дороги, далеко от населенных пунктов. Приходилось крайне осторожно откатываться назад… Это было очень рискованно и опасно, в любую секунду тяжелую машину могло выбросить в придорожный ров вверх колёсами. Это стало настоящим испытанием для меня. Страшно даже представить, что могло с нами случиться! Но выручил нас попутчик, с которым мы познакомились на бензозаправке в маленьком удмуртском городке Вятские Поляны (упомянутом поэтом и скитальцем Е. Евтушенко в одном из ранних его стихов). Этот совсем ещё молодой парень-шофёр перегонял новый «ЗИЛ»-«бочку» из Владимира в Пермь, и мы договорились ехать вместе. Вот он буквально спас нас в этой критической ситуации… Попросив выйти из машины и стравив воздух до половины со всех четырёх колёс, на полуспущенных покрышках, он, сев за руль моего Москвича и бесстрашно разогнавшись, стал штурмовать ужасный подъем. Зигзагами, разбрызгивая жидкую грязь и мастерски уходя от заносов, он-таки достиг вершины жуткого подъема! Это был класс! Надо ли говорить, как мы, измазанные по уши грязью, были благодарны нашему спасителю. Ничто не позволит мне забыть этого красивого парня и наше чудесное в самом прямом смысле слова спасение. Мы расстались с ним в Перми, откуда он дальше поехал в Краснокамск. Пробыв несколько дней в родительском доме моей спутницы, мы в том же составе, втроём, выехали в соседнюю Челябинскую область с целью заработка…

Был конец августа 1975 года. Погода стояла чудесная: тепло, сухо – редкость для Урала. Однажды днём мы ехали глухой лесной дорогой, где-то по небольшому участку границы с Башкирией. Вплотную к дороге подступала пронизанная солнцем золотая березовая роща, колка по-здешнему. Тишину нарушал лишь рокот мотора моего «Москвича». Неожиданно, повернувшись в сторону обочины, я увидел в двадцати шагах от машины огромную медвежью голову. Темно-коричневый косматый зверь, стоя на задних лапах, с удивлением смотрел из-за кустов на нашу урчащую красную машину, я прочёл в его глазах изумление: а кто это нарушил мои владения?! Я остановился невдалеке, вышел, чтобы увидеть поближе, свистнул двумя пальцами. Хозяин леса мгновенно обратился в бегство. До сих пор у меня в памяти: жёлтый березовый лес, красная машина и стоящий в полный рост темно-коричневый медведь (медведица?)…

16 января 2020 года. Сестрорецк. Семь часов темного январского вечера. Нескончаемый дождь нудно и тоскливо барабанит по жести оконных откосов. Странный и несвоевременный январский дождь. Я лежу на диване, на котором проспал три часа с трех часов дня. Сегодня днем нас с матерью посетили прокурор Курортного района Сергей Виноградов и начальник Следственного отдела прокуратуры Сергей с шофёром. Они поздравляли маму с наступившим Новым годом её долгой жизни, а также с недавно прошедшим праздником, Днём работников Прокуратуры РФ. Целовали ей руки, припав на колени… Трогательная это была сцена… Принесли большую коробку продуктов. Приятно было видеть такое уважение к матери и памяти отца. Полчаса пролетели мгновенно за душевным разговором, чай в наших чашках успел остыть. Я рассказывал об отце, о себе, о матери… Подарил обоим Сергеям по журналу «Золотое слово» с публикацией моего эссе «Отец»… Мы разговаривали под большим портретом отца, написанным мной в 1974 году, и было полное ощущение присутствия отца среди нас. Прошло 25 лет, как его нет с нами, а я, как никогда, чувствую его душу… Его заботу о нас, охранительное тепло его мыслей… Отец с годами все ближе и ближе, я интуитивно чувствую его ежечасное сдержанное участие в моей жизни, и временами мне становиться стыдно, что, прожив так много, я не научился этой вот сдержанности и терпимости, столь характерной для отца и людей его поколения… Временами мне становится стыдно за себя, когда я обрушиваюсь на окружающих людей с, возможно, неправедными обвинениями в их адрес по разным поводам, забывая в эти мгновения о том, что человек слаб и немощен до беспомощности перед лицом ожидающего всех Исчезновения. И надобно жалеть и жалеть его, глупого и заблудшего, а не судить за слабость. Ведь все, что с нами происходит, сотворили мы, своими грешными руками и своими заблуждениями… С кого же спрашивать? С самих себя, но вот в этом и вся сложность… Мне давно не даёт покоя мысль, что перенесённые и переносимые нашим русским народом тяжелейшие страдания и беды не делают нас сплочённее и чувствительнее к чужим бедам, мы начинаем делить их на своё и чужое, трусливо боимся переступить черту, отделяющую одно от другого… Вот эта атрофия всемирной чувствительности меня по-настоящему страшит и возмущает… И, конечно, наша безъязыкость, трусливое улиточное отсиживание в хилом и хрупком, но «своём» мелком личном мирке, отгородившемся от общемировой боли. Когда я думаю об этом, вспоминаю один из скорбных случаев в моей жизни. В начале нулевых руководство больницы святого Георгия в Петербурге пошло мне навстречу и разрешило создать в огромном пустующем конференц-зале постоянно действующую выставку моих большеформатных работ на тему Русской Голгофы – крестного пути России в 20-м веке под названием «От эры войны к эре милосердия», посвящённой 200-летнему юбилею этой старейшей больницы. И что же? Когда я однажды пришёл в зал, в свой музей боли, я обнаружил, что к нескольким моим работам были приклеены слюной неких двуногих гомо-сапиенсов окурки, что красноречиво указывало об отношении этих сапиенсов к теме страдания как такового. Выяснилось, что к этому приложили руку студенты 2 курса престижного медицинского факультета СПБГУ т.е. будущие главные врачи, развлекавшиеся подобным образом после занятий, проводимых с ними в этом зале. О краже книги отзывов с откликами благодарных зрителей я уже не говорю… Я подумал тогда: а ведь это то, что нас ждёт: абсолютная душевная тупость и атрофия чувствительности…

Бедный мой папа… Прошедший сквозь жизненные испытания в горниле беспощадного железного века, захлебнувшегося кровью миллионов… Что бы подумал он о нашем времени, моем позднем времени, где повсеместно обжился и расплодился безликий и бесчувственный хам, оснащённый гаджетом и безнадежно потерявшийся между этажами времени…

…Первым городом, оказавшемся у нас на пути, был Нязепетровск, один из старых уральских горнозаводских поселений нынешней Челябинской области, восходящих к демидовским временам. Основанный в 1747 году, в месте слияния Реки Нязи и Уфы как железоделательный завод, на момент нашего появления в нем в августе 1976 года он представлял собой типичный захолустный город-завод, расположенный очень далеко от областных центров Свердловска и Челябинска, весьма унылый, наполовину деревянный, частично сохранивший черты 19-го века, наполовину застроенный блочными трехэтажными домами. Некогда старый завод тогда назывался литейно-механическим, и с ним была связана жизнь большинства жителей городка. Нам довольно быстро удалось получить неплохой заказ. Я предложил руководству завода оформить единственный заводской дом культуры в городе в технике витража, который я выполнил типографскими красками на прозрачном лаке. Им я покрыл довольно большую площадь остеклённого вестибюля этого двухэтажного здания типичной брежневской архитектуры. Темой послужила богатая на события история этих мест. Должен сказать, что здесь я впервые применил придуманную мной технику «упрощенного» витража в крупном масштабе. В дальнейшем я стал часто использовать её в своих композициях для общественно-значимых объектов. Эта работа заняла у меня около месяца, Аида помогала мне, как помогает хирургу хирургическая медсестра. Сын её впервые пошёл здесь в первый класс. Так началась наша масштабная работа на Южном Урале. Схема была одна: приезжаешь в город, заключаешь трудовое соглашение с руководителем завода, либо любой другой организации, далее выполняешь работу от начала и до конца (кроме монтажа), далее – приемка работы и расчёт. В среднем вся работа занимала плюс-минус месяц, даже если была огромной (до 200 кв.м). Работы было много, и заказчик не жалел денег на повышение престижа своего предприятия в такой форме. Работало и то, что мы были из Питера: питерцев крепко уважали…Таким образом, за год нашей работы на Южном Урале мы оформили десятки объектов в Златоусте, Усть-Катаве, Катав-Ивановске, Каслях, Кусе, Сатке, Кыштыме, Миньяре, Троицке, Верхнеуральске и других. Это были незабываемые гастроли, причём, это не был чёс в вульгарном смысле слова, я выкладывался на полную катушку, делал все, на что был способен, работая по 15 часов в сутки с краской и растворителем. Сейчас я не могу поверить, что это было со мной… Я создавал гигантские композиции для городских и предзаводских площадей (Златоуст, Усть-Катав, Касли, Куса – длиной до ста метров), композиции для фасадов цехов и заводоуправлений, для заводских музеев (Миньяр), улиц городов – на сложные исторические темы.

Быт был вполне сносным, заказчик брал на себя наше проживание. В редкие часы между рабочими циклами я брал папку и шёл рисовать в заводские цеха. Для меня как художника это было увлекательно и давало известную передышку. Там, на старых уральских заводах, я увидел тяжелый человеческий труд, который я бы никогда не смог увидеть в Питере, не потому, что его там не было, а потому что на Урале он был в исторических стенах, много чего повидавших. Многим цехам и постройкам было по 100-150-200 лет. Без труда можно было представить будни и труд рабочих, скажем, в годы войны, а то и в конце 18-го века. Я, с моей тягой к истории, с удовольствием погружался в эту атмосферу далекого прошлого. Нравился мне и окружающий ландшафт с обязательным искусственным прудом, плотиной и окружающими его невысокими пологими «лысыми» горами. Все это я запечатлел в своих рисунках горнозаводского цикла, покрытых сажей и копотью, и когда-нибудь, когда труд человечьих рук будет снова в чести, эти мои рисунки как сейчас ранние рисунки горняков Ван-Гога, станут правдивейшим документом времени и искусства. С теплом вспоминаю я многие встречи с простыми и человечными людьми, готовыми приютить нас и всячески облегчавшими нашу жизнь своим участием. Их скромные дома были открыты для нас, так же, как и их бесхитростные сердца. Я посылаю им свой горячий привет из сегодняшних лет, и по сию пору утешаюсь воспоминаниями об их искренней дружбе.

Те 1975-76 годы, проведённые на Южном Урале, несмотря на все трудности наших скитаний, остались в моей памяти счастливейшим временем моей молодой жизни, подарившим мне бесценный опыт преодоления трудностей, научившим выдержке и ответственности за принятие решений и результаты своего труда. Могло ли оно не сблизить меня ещё больше с моей спутницей и добровольной помощницей в преодолении всех препятствий на пути к нашей недостижимой цели?