Посвящается капитану В.Е. Бугрову
Август 1973 года. Архангельск. Свежий пасмурный полдень. Я стою на набережной Северной Двины недалеко от памятника Петру Первому. Присутствие бронзового императора как-то связывает меня с моим Питером, покинутым сегодня ранним утром, и прибавляет мне уверенности… Вот и он тут отметился…
Передо мной поблекшая фотография той поры: на не мне 22 года, я в джинсовой паре, напоминающей комбинезон, на ногах резиновые сапоги. За мной свинцовая рябь северной реки. Я ёжусь от холодного ветра, думая: какой неуютный город…
Как-то все сложится?.. Так ли, как думалось в Ленинграде? Ведь на этот раз меня привела в Архангельск давняя мечта сходить в море на каком-нибудь серьёзном судне, чтобы почувствовать себя настоящим моряком, побывать в его шкуре, почувствовать настоящее северное море, а, главное, увидеть со стороны моря, знакомое мне по прошлогодней поездке в Койду суровое побережье, где довелось почти три недели прожить с местными рыбаками в их уютной избушке на берегу Баренцева моря.
Весь год я не мог остыть от увиденного и перечувствованного тогда: ещё бы, я заплатил за это своей сломанной рукой, которая, кстати, плохо срослась, пока я тогда добирался до Питера. Позади был дипломный год, упорная работа и защита, синие корочки с написанной от руки оценкой «хорошо»… Но воспоминания того лета не покидали меня, все ещё оживая и волнуя …
Устье Мезени, Койда, зимний берег, остров Моржовец, Канин нос… Эти названия звучали, как знакомая и желанная музыка, и мне хотелось вновь услышать её в своей душе.
И вот я в Архангельске, стою на набережной и обдумываю, как мне поступить… А что тут думать… Надо найти северное морское пароходство и изложить свою цель соответствующему официальному лицу, лучше начальнику или парторгу. Все правильно – тогда вперёд, на запад!
И вот, найдя высокое здание в центре Архангельска с надписью СМП на фронтоне, я подымаюсь по парадной лестнице и нахожу кабинет парторга пароходства. Секретарша докладывает обо мне, и вот уже мне навстречу встает плотный красивый человек в форме капитана морского торгового флота и протягивает для рукопожатия крепкую ладонь. Я представляюсь и эмоционально излагаю свою цель. Парторг широко улыбается и, разглядывая меня, подходит к столу и берётся за телефонную трубку. С кем-то недолго говорит, упоминая мою фамилию, и вешает трубку.
– Ну, вот, Игорь Александрович, товарищ художник, будем считать, что ваш вопрос решён. Не позднее завтрашнего дня в Дудинку отходит сухогруз «Полоцк», это каботажный рейс, рассчитанный на 15 дней. Я думаю это то, что вам подойдёт! Я сейчас говорил с капитаном и обо всем договорился.
– Спасибо… Не ожидал, что так быстро все решится… Что от меня потребуется?
– Вам надо прямо сейчас переправиться в Соломбалу. Судно готовится к рейсу и стоит под погрузкой… Отправляйтесь туда, там вас встретят, сошлётесь на меня. Капитана зовут… – Он назвал имя и отчество капитана. – Я распоряжусь, чтобы вас переправили в порт. У меня к вам просьба… У вас будут все условия для вашей работы, и хотелось бы, показать ваше творчество экипажу, рассказать о работе художника, ну, что-то вроде лекции об искусстве вообще… Договорились?
– Конечно, я обещаю, обязательно…
Через час, воодушевленный таким доверием, я шёл к переправе в Соломбальский порт. Соломбала, один из старых районов Архангельска, расположенный на одном из крупных островов в дельте Двины. Район своеобразный. Это царство эклектики, его надо видеть (об этом много в Инете). Я без труда переправился по мосту через один из самых больших рукавов Двины, реку Кузнечиху, и вскоре в южной портовой части острова нашёл, наконец, «свое» судно. Оно стояло вдоль причальной стенки под погрузкой.
Это было огромное судно-контейнеровоз, гигантских размеров. Оно называлось «Полоцк». Вокруг него кипела работа, в трюмы загружались разноцветные контейнеры с грузами, предназначенными для северного завоза. Портовые краны делали это очень быстро и точно. Подойдя к трапу, я доложил о себе и вскоре был представлен старпому, руководившему погрузочными работами. К моему появлению, вовсю шла загрузка продовольствия для предстоящего рейса. Грузились мешки с сахаром, овощами, крупами и прочим. Меня сразу подключили к этому процессу, и я с энтузиазмом включился в него, поднося к трапу довольно тяжёлые мешки и ящики и передавая их дальше по цепочке. Через пару часов погрузка была завершена, и вскоре мы должны были выйти в море.
Между тем, стало смеркаться, усилился ветер, погода сразу переменилась. Стало по-осеннему холодно и промозгло. Наконец около шести вечера ударили склянки, и стали убирать швартовы. Мне не хотелось пропустить этот момент, я с нетерпением ждал, когда мы отчалим.
И вот уже огромная туша «Полоцка» едва вздрогнула, и стало понятно, что огромное судно начало медленный манёвр, чтобы отойти от причала… Я стоял на нижней палубе, у борта, и, не замечая холода, ликовал. Не знаю, как другие, но меня переполняло радостное волнение: наконец-то я на настоящем большом корабле, и мы идём на север, в настоящую Арктику, чтобы Севморпутем достичь далеких берегов заполярной Сибири. То было особое чувство, я гордился тем, что мне это удалось, и первый шаг сделан, и все складывается удачно. Между тем, в сгущающихся сумерках наше гигантское судно, миновав Маймаксу (ещё один островной район города), медленно вышло на главное русло Двины и, все ещё неторопливо, легло курсом на север в сторону горла Белого моря.
Меня поместили в небольшой двухместной каюте с курсантом АМШ, что означает «Архангельская мореходная школа», молодым парнишкой-практикантом по имени Даниил, а проще – Дан. Впрочем, я видел его в каюте крайне редко за все время нашего рейса. Намаявшись за этот непростой и волнительный день, я сам не заметил, как заснул, лишь прикоснувшись головой к подушке и вытянув ноги на мягком матрасе своего каютного койко-места. Сколько я проспал, не помню, но, когда открыл глаза, настенные часы в каюте показывали девять вечера. Очнувшись с тяжелой головой, я почувствовал сухость во рту и легкую тошноту, как если б я выпил поганой водки на голодный желудок. Что это? От голода? Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Не похоже… Встав, чтобы привести себя в порядок и умыться, я почувствовал, что пол подозрительно неустойчив, да и каюта со всем содержимым словно пришла в какое-то ритмичное движение. Умываясь и глядя в зеркало на собственную физиономию, я почувствовал, что меня плавно раскачивает, словно пьяного… Выйдя из туалета, я чуть не упал… Только теперь меня осенило, что эта качка…
Что это? Неужели мы попали в шторм? Чувство скользкой тревоги, похожей на приступ тошноты, предательски расплылось по всему телу. Меня откровенно тошнило. Ручка входной двери в каюту внезапно повернулась, и в тусклом проеме я увидел моего матросика. Я не сразу понял, что это Дан. Он сказал, что меня зовут в кают-компанию на ужин, и его послали за мной. Я спросил у Дана, что происходит, почему так качает судно, на что он ответил, что это пятибалльный шторм, который накрыл нас на выходе из горла Белого моря, и что здесь это часто бывает, а качает потому, что это бортовая качка, самая поганая… Я посмотрел на Дана, и заметил, что он сильно бледен, движения его замедленны, и его тоже качает. Еще раз ополоснув лицо противно железистой водой из-под крана и внушив себе, что я выгляжу сносно, я, невзирая на тошноту, решил дойти до кают-компании. Выйдя в коридор и держась за поручни, я неуверенно последовал за моим матросиком по длинному, тускло освещенному коридору. Но, не сделав и десяти шагов, я понял, что меня раскачивает, как маятник, и поняв, что я не дойду, повернул назад, и, не дойдя двух шагов до каюты, почувствовал, что меня скрутило и сейчас произойдёт самое худшее: будет выворачивать наизнанку. Так и произошло… Я ввалился в каюту на четвереньках, лихорадочно выставив руки, как слепой, чтобы не разбить голову и буквально вполз в гальюн где, зашёлся ужасной желчной рвотой, измочалившей меня вусмерть… Мама родная, дай мне сил пережить это! Так я не блевал даже перед срочной операцией перитонита в Институте скорой помощи, когда меня скрутило на 1 курсе института…
Сейчас бы я сказал: Господи Милосердный! Помоги мне, пошли мне облегчение… Избавь меня от таких мук!.. Спаси меня!
Таков был мой первый опыт мореходства… Таково было моё крещение в штормовых водах горла Белого моря! Не помню, как я оказался на своей лежанке, что со мной было потом. Весь этот кошмар закончился утром. Я лежал навзничь, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и не верил тому, что живой… С трудом повернув пустую голову, я увидел лежащего напротив меня курсанта Дана и подумал, что и для него эта ночь была не меньшим испытанием на выносливость.
Утром к нам постучали. Это оказался старпом. Капитан послал его узнать, все ли со мной в порядке, как я перенёс бортовую ночную качку. Увидев меня бледным и лежащим, посочувствовал, сказав, что ночью потрепало не меня одного, и предложил направить ко мне судового врача. Но я отказался. Тогда он приказал Дану быть при мне и, как только я приду в себя, доставить меня в офицерскую кают-компанию, где меня накормят. Таково распоряжение капитана.
Но скоро мне полегчало, и я захотел выйти на воздух. Одевшись и умывшись, я в сопровождении Дана направился по узкому коридору на нижнюю палубу, чтобы окончательно очухаться и прийти в себя…
Выбравшись из нашего трюма на нижнюю палубу, я чуть не ослеп от яркого солнечного света, бритвенно резанувшего мне по глазам, чисто вымытого бледно-синего неба, снизу исполосованного продольными перистыми облаками, и отражающего его в своих атласных переливчатых волнах присмиревшего, едва волнующегося, безбрежного моря. Я зажмурился, мне показалось, что с моих невидящих глаз резко сорвали повязку, и я стал заново видеть сверкающую всеми красками, первобытную красоту неожиданно яркого возрождённого мира.
Я сразу подумал, что ради того, чтобы вот так по-новому увидеть и заново открыть этот фантастический возрождённый или словно только что созданный, юный и ослепительный мир, наверное, стоило пройти через испытания минувшей штормовой ночи и принять их как своего рода крещение… или очищение страданием.
Судно наше шло ровным хорошим ходом, отваливая от форштевня пенисто синие тяжелые волны. Воздух был холодным и прозрачным, какой он бывает в хорошую погоду только в Арктике. Где-то справа по курсу была едва заметна рыжеватая полоска земли. Вероятно, это был знакомый мне зимний берег в районе Койды, а может, скалистый Кандинским берег… Я вспомнил наше прошлогоднее сидение на тонях, и на душе потеплело. А ещё я вспомнил полюбившуюся мне с детства картину Рылова «В голубом просторе»… Я не верил своим глазам: пейзаж на картине был разительно похож на тот, что оказался перед моими глазами справа по борту. Не хватало только летящих гусей… Но гамма, чистота цвета были один к одному. Как удивительно точно Рылов схватил звонкость и чистоту цвета и общий настрой этих прибрежных заполярных мест!
Боже, Твоя воля! Какое счастье видеть всю эту красоту! Сейчас я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете! Поймал себя на мысли, как ярки все краски и тона на Севере, и, словно пропущенное через какое-то могучее и чистейшее увеличительное стекло, все кажется отчётливо рельефным и невообразимо крупным.
По палубе я прошёл в носовую часть судна, чтобы увидеть впереди что-нибудь похожее на очертания Скалистых берегов Новой Земли прямо по курсу, но море было пустынно безбрежным… И только несколько крупных чаек, маша ослепительно белыми острыми крыльями, сопровождали наше могучее судно, бесшумно рассекающее своей могучей грудью покорную необозримую гладь полярного моря.
Отрешившись от всего, я не заметил, что позади меня стоит молодой парень в морской тужурке. Это оказался штурман, которого послали за мной, чтобы представить капитану. Он повёл меня хитрым путём в рулевую рубку. Войдя в неё, я увидел несколько человек в форме со знаками отличий на рукавах. Один из них был рулевым матросом. Двое других привлекли моё внимание. Оба были по-своему колоритны. Правда, непонятно, кто из них капитан – тот, что пониже, или тот высокий? На обоих одинаковая чёрная капитанская форма с характерными погонами и нашивками на рукавах, чуть выше нагрудного кармана – «поплавки» об окончании высшего морского училища.
Однако высокий человек с сигаретой в тонких пальцах музыканта первым приковал к себе моё внимание. Он был худощав и чуть горбился, но чёрная капитанская короткая куртка с галунами капитана дальнего плавания смотрелась на нем весьма элегантно. На вид ему казалось за пятьдесят. Но самым примечательным было его лицо. Желтоватое, цвета усталости, с красивым выразительным профилем, светло-серые, глубоко сидящие глаза под кустистыми бровями смотрели спокойно, но внимательно. Светлые волосы, тронутые сединой. Красивая русая борода, как у старого Скандинавского шкипера, строгого рисунка сжатые нитевидные губы… Это был тип ллойдовского капитана, этакого морского волка, который классической трубке с кубинским табаком предпочёл болгарские сигареты с фильтром. Такое лицо я бы хотел нарисовать.
– А вот и наш художник, уважаемый Игорь Александрович. Он из Питера… Знакомьтесь.
– Наслышан… Наслышан… – отозвался тот, что пониже ростом.
Такое представление меня без отрыва от работы нисколько не смутило меня, скорее наоборот.
– Как вы устроились, удобно ли вам? Будут ли какие пожелания?
– Спасибо… Очень удобно… Я даже успел принять штормовое крещение…
– Да, сегодня ночью нас покачало… – Невозмутимое лицо говорящего, которого я принял за капитана, тронула легкая полуулыбка. – Игорь Александрович! Я прошу вас чувствовать себя запросто в нашей кают-компании… И, если что-то понадобится, обращаться прямо ко мне, а ещё прошу вас разделить с нами флотский завтрак, обед и вечерний чай....
– Спасибо… Обязательно… Конечно…
– А сейчас вас проведут туда и накормят нашим флотским завтраком. Я знаю, что вы еще не ели… Это непорядок.
– Ещё раз спасибо вам, мне хотелось бы познакомиться с кораблем, я, знаете ли, впервые на таком серьёзном судне…
– Обязательно познакомьтесь. Если понадобится, я дам вам гида, штурмана Широких.
– Спасибо… Я немного постою в рубке?..
– Конечно… Сколько угодно…
Высокий «ллойдовский» капитан улыбнулся мне доброй улыбкой… Его светлые глаза смотрели мягко и дружески. Забегая вперёд скажу, что с этим высоким капитаном, столь похожим на моего дядю-яхтсмена и одновременно на «морского волка», к концу рейса мы хорошо подружимся. Хотя он и старше меня вдвое, он пригласит меня в свою капитанскую квартиру в центре Архангельска, а однажды, будучи в Ленинграде с инспекторской командировкой, он позвонит мне, и я однажды увижу его на своей чёрной лестнице с бутылкой сухого вина, и мы просидим битый час, вспоминая тот наш каботажный рейс…
Так начались мои корабельные будни художника. Я с высокой степенью любопытства принялся за осмотр и изучение этой плавучей махины, проникая во все её хитрые закоулки и отсеки, начав с машинного отделения. Это помогло мне найти интересные сюжеты для своих рисунков… Все, решительно все, кого я встречал, шли мне навстречу охотно, без отрыва от своих обязанностей отвечали на мои подчас наивные вопросы. Каждый из моряков готов был мне позировать без каких-либо оговорок – такая дружеская тёплая атмосфера воодушевляла меня на мои труды, и я работал с азартом, не чувствуя усталости. Штурман Широких на мой вопрос, что эта за колоритная личность была в рулевой рубке, когда меня знакомили с капитаном судна, чуть понизив голос, с таинственным флером, как некую тайну, поведал мне, что это большая шишка из пароходства – капитан-наставник и морской инспектор – Виктор Ефимович Бугров.
А между тем наш сухогруз «Полоцк» уверенно шёл на восток, оставляя за собой сотни морских миль. В его чреве мерно стучал могучий дизель, а у меня в груди так же наполнено и ритмично билось сердце, всякий раз разгоняясь и сбиваясь с привычного ритма, когда я видел справа по борту, с подветренной стороны, таинственные берега полуострова Канин Нос, или скалистые утесы острова Колгуев, или, когда вдали, в десяти милях южнее, проплывали в сиреневом, вечереющем мареве дня, пустынные и дикие берега большеземельской тундры и широкого устья великой северной реки Печоры, одной из трёх больших рек Архангельской области. Часть дня я обязательно проводил на палубе, любуясь игрой полутонов и неповторимых и переливающихся красок целующихся полярного моря и северного неба… Эти нежные, а иногда напряжённо трагические переливы и перетекания так часто трансформировались, меняясь местами, что зафиксировать их не было никакой возможности, тогда не было цветных фотоаппаратов, и мне приходилось уже по памяти воскрешать это на бумаге в своей каюте. Поэтому я часами, как заворожённый, не в силах оторваться, следил за колдовскими играми могучей северной природы.
К концу вторых суток нашего плаванья мы подошли к архипелагу Новая Земля, но на подходе к проливу Карские Ворота, были замечены большие поля пакового льда, принесённые сюда северным ветрами и приливными течениями. Это встревожило нашего капитана. Что делать? Как их обойти? Рассматривался даже вариант обхода архипелага с севера, мимо мыса Желания. Но, к счастью, в нужный момент ветер подул на север, заставив лёд дрейфовать вслед за собой. Путь был расчищен, и по большой воде мы благополучно прошли проливом Карские Ворота и вошли в Карское море. Так вот ты какая, Новая Земля!
Сколько раз в Питере я со сладким обмиранием сердца произносил это название, впившись в очередную книгу о плаваниях по Северному морскому пути! Новая Земля!.. Я всегда искал в этом имени особый сакральный смысл. Я почему-то всегда мечтал о той Новой земле, которая однажды откроется мне посреди ледяных полей раннего разочарования и преждевременной скорби, обновит моё миропонимание и заставит на каком-то новом небывалом уровне принять и возлюбить этот туманный мир и себя в нем… Отыскать тот сокровенный смысл моего явления и присутствия в этом противоречивом, ярком, желанном, но иногда чудовищно страшном мире. Мире очищающей любви и беспросветного ужаса смерти…
Новая Земля, возьми меня к себе, дай мне новых сил для любви… Открой во мне лучшее и могучее, с чем Господь отправил меня в эту жизнь… Избавь от уныния и раннего разочарования. Помоги мне разобраться с собой и подари надежду на встречу с неожиданным, единственным, необыкновенным…
Но передо мной медленно проплывали угрюмые и высокие скалистые берега, обложенные таящимися в их каменных складках-морщинах, ледяными языками… Мы осторожно прошли узкий и туманный пролив «Карские Ворота» ворота и вошли в студёное Карское море, одно из самых холодных в России (летом температура – 0 градусов). Карское море (по-ненецки «харе» – «торосистый лёд») очень коварно для мореплавания. Холодные туманы и штормы – частая и привычная картина этой части Севморпути. Очень много мелких островов и резких перепадов глубин, что также является реальной опасностью для судоходства. Рано замерзает и практически весь год сковано льдом.
Но мне это все было внове, и я с энтузиазмом первопроходца открывал для себя эти невероятно притягательные места в этой самой северной части Евразии.
Думаю, путь пинежанина Леонтия Шубина, в 1601 году пустившегося в рискованное путешествие в манящую торговую Мангазею, был куда труднее и опасней.
Нам повезло: по относительно тихой воде мы обогнули полуостров Ямал, где-то в тумане остались его унылые тундровые берега, Обский залив, устье великой сибирской реки Обь… Ещё ранее в ледяном тумане спрятались холодные лунные горы заполярного Урала…
А я поневоле включаю память… Сколько связано с этими местами! Ещё второкурсниками Академии художеств, в короткие зимние каникулы, в суровом январе 1968 года мы с моим другом Рыкой оформляли в этих угрюмых местах, в Салехарде и Лабытнангах, небольшой посёлок геодезистов. Тогда это были поиски первых в этом далеком и малодоступном северном прибрежном районе Евразии месторождений газа. Пресловутого «Газпрома» с его Миллером ещё не было и в помине, а были первые геодезисты-геологи, ненцы-самоеды, зэки и такие сумасшедшие, как мы с Сашкой… Это ведь нам предназначался грозный окрик часового на вышке зоны, когда мы случайно подошли к ней ближе допустимого: «Мать вашу, щас всажу вам девять грамм промеж лопаток!». Да, такое не забывается…
Замёрзнув на палубе, я спустился в трюм, чтобы согреться в своей каюте, и только прилёг, как ко мне постучались. Штурман Широких, таинственно улыбаясь, сказал, что ему приказали привести меня в каюту капитана-наставника. Причём, немедленно… Подойдя поближе, он негромко, как если бы нас подслушивали, заговорщицки произнёс:
– Чем это ты ему так понравился? Повезло… Сам пригласил… Круто…
Что тут скажешь… Пришлось привести себя в порядок и, взяв на всякий случай папку с бумагой и карандаши, отправиться вслед за штурманом наверх, в корабельные апартаменты высокого морского начальства…
Оставив штурмана за дверью, я вошёл в большую, хорошо освещенную каюту условного класса «люкс». Уже знакомый мне капитан-наставник поднялся из-за хорошо сервированного стола, на котором, я это заметил, было много чего вкусного.
– Ну, здравствуйте, Игорь Александрович! Хотел с вами познакомиться! Меня зовут Виктор Ефимович!
– Очень приятно… Игорь Александрович.
– Прошу к столу…
Я обратил внимание, что капитан-наставник был слегка, а может и не слегка, подшофе. На столе стояла початая бутылка армянского коньяка, блюдце с нарезанным лимоном, шоколад и всевозможные закуски, в которых я не разбирался. Я был перманентно голоден, порядком остыл, стоя на палубе, и поэтому все это вызвало во мне взрывной приступ аппетита. Мне реально хотелось выпить, чтобы согреться и быть в разговорной форме.
Виктор Ефимович, уверенно, по-хозяйски, налил две полные рюмки коньяка:
– За знакомство!
Мы оба с удовольствием осушили их и, удовлетворенно выдохнув, с интересом посмотрели друг на друга.
– Как там ваш Питер? Давно там не бывал. Все чаще в Прибалтике последнее время.
– Живет себе… Может быть, чуть лучше, чем в других местах, может, в том же Архангельске…
– Красивый город! Учился я там…
– А вы из Архангельска?
Так, слово за слово, перемежая это небольшими дозами коньяка, я многое узнал о моем собеседнике. Вопросы мои умножались по мере выпитого. Капитан-наставник рассказал мне о своей жизни, большая часть которой была связана с морем, чаще с дальними плаваниями. Это последнее особенно меня заинтересовало – наверное, во мне ожил в это время когда-то несостоявшийся моряк и неисправимый мечтатель.
Виктор Ефимович довольно интересно поведал о своих плаваниях в качестве капитана в северном и южном полушариях, о портовых городах Германии, Голландии, Франции, Англии… Киль… Марсель… Гибралтар… Ливерпуль…Копенгаген… Саутгемптон.... Я слушал его, а в моих ушах звучала давно забытая мелодия некогда прерванной мечты, и, забыв обо всем, я слышал лишь долетавшие из далекого детства мучительно сладкие аккорды.
Я рассказал Виктору Ефимовичу о нереализованный детской мечте стать моряком, о знаменитом дяде-моряке, о своих сухопутных странствиях, о давно вспыхнувшей любви к Северу и к северной тематике, об учебе в Академии Художеств… О том, как мне хотелось попасть на такое большое судно и пройти северным морским путём.
Виктор Ефимович, я это чувствовал, слушал меня с неподдельным и живым интересом и участием, с блестящими глазами и улыбкой на лице: возможно, я тоже задел в его душе какие-то тайные струны… Не скрою, мне льстило внимание такого серьезного и авторитетного капитана. Настоящего морского волка! Прощаясь, мы договорились видеться, а я обещал нарисовать его портрет.
Однажды я находился в радиорубке, где рисовал радиста, когда неожиданно раздались крики:
– Медведи! Смотрите, медведи! Вон!.. Вон плывет!
Кто был поблизости, привалились к борту. Действительно, примерно в полумиле от нас, мы увидели голову плывущего белого мишки, другой мишка стоял на белой плывущей льдине. У кого-то оказался в руках бинокль. Я попросил дать мне посмотреть, и хорошо, во всех подробностях разглядел, как один мишка, высоко задрав голову, с наслаждением плавает возле льдины, а потом с легкостью вскакивает на неё и, подойдя к другому и обнюхав его, падает на спину, переваливаясь из стороны в сторону, словно заигрывая с ним.
Работа моя подвигалась споро, я нарисовал около двух десятков сложных композиционных и портретных рисунков и несколько пейзажей акварелью. Войдя в творческий раж, я находил все новые и новые сюжеты для своих композиций. Я выискивал интересные типажи, и без долгих упрашиваний люди позировали мне с видимым удовольствием. Так я нарисовал почти всю команду корабля от капитана-наставника и штурманов до курсанта АМШ. Между тем, мы приближались к Диксону, до Дудинки оставалось не так уж далеко… Да нет же, конечно, далеко. От Диксона до Дудинки 685 км, а в милях и вовсе за тыщу… Но это ни о чем не говорит тому, кто там не был. Это вам не Соловецкие острова с известным монастырем. Там, ребята, сурово…
Я пришёл туда морем из Архангельска, переход занял четыре дня. Последние двое суток были непростыми: ледяные поля в Карском море, до Диксона пришлось с умом прокладывать курс… Ну, вот, наконец ворота Енисейского залива, острова Сибиряков и Диксон. Откуда такое нерусское название этого самого северного поселка в русском Заполярье? Это фамилия шведского купца, снарядившего экспедицию Норденшельда. Побывал в этих местах и Нансен. Остров имеет стратегическое значение, как база обеспечения Севморпути. А вообще, кто здесь только не побывал! Для меня было открытием, что в годы Великой Отечественной войны здесь хозяйничал и творил, что хотел, германский флот. Трудно себе представить, но это так! С 1942 по 1944 год здесь бесчинствовали 15 немецких подводных лодок. Пусть историки подсчитывают ущерб, который они нанесли нашей стране в Заполярье и, в особенности, в Карском море. А один рейд германского тяжелого крейсера «Адмирал Шеер» в Карское море чего стоит! Бомбардировка Диксона, уничтожение ледокольного парохода «Сибиряков» и повреждение нескольких кораблей. Все это трагические эпизоды войны в Заполярье, сотни погибших и утонувших наших людей…
Но вернёмся к воспоминаниям о моем рейде. Огромный и суровый Енисейский залив Карского моря образован впадающим в него батюшкой Енисеем с его огромным и разветвлённым руслом. Берега унылы, это царица-тундра, таймырская и всякая другая, населенная мелкими, вымирающими этносами: ненцами, энцами, долганами, нганасанами. Это древние охотники, рыболовы, оленеводы. Жить в этих краях – значит в прямом смысле выживать, а, следоваельно, в борьбе за пищу убивать, убивать, убивать все, что бегает, плавает, летает… Но такова участь этих народов – народов Крайнего севера…
Ночью, покуда я спал мертвым сном, мы прошли оставшийся немалый путь по широкому и полноводному Енисею и к полудню следующего дня пришвартовались в порту Дудинки, конечному пункту нашего каботажного рейса. Были первые дни сентября 1973 года. Преддверие долгой полярной зимы.
Город Дудинка полвека назад был очень невзрачным местом, оторванным от Большой земли. Но, тем не менее, она является столицей Таймыра, огромной малонаселенной территории Крайнего севера, центром долгано-ненецкого нацокруга. Климат суровый субарктический. Основан на реке Дудинке при впадении в Енисей в 1667 году русскими землепроходцами. В 18 веке здесь зимовали участники Великой Северной экспедиции – Харитон Лаптев, Семён Челюскин, Фёдор Минин. Какие имена! Летом 1906 года здесь жил Бегичев, участник экспедиции Толля, погибшего, но так и не нашедшего таинственную землю Санникова…
Вот сюда, в самый северный в мире морской международный порт и пришвартовался наш сухогруз-контейнеровоз «Полоцк», на полмесяца ставший моим плавучим домом. Два дня было отведено на разгрузочно-погрузочные работы. Экскурсию для команды в Норильск в тот раз отменили, это лишило меня возможности осмотреть этот индустриальный город, но я не особенно был расстроен. Зато мне поручили ответственную работу, своего рода заказ пароходства – нарисовать на форштевне нашего огромного судна эмблему Северного морского пароходства – СМП. Для этого был спущен штормтрап с двумя ведрами польской эмали, белой и чёрной, мне вручили кисти, и я должен был на высоте пятиэтажного дома продемонстрировать своё ремесло графика и художника-оформителя. И вот, привязанный страховочным ремнём, чтобы не свалиться в Енисей с такой высоты, я залез на эту небольшую площадку, и раскачиваясь вместе с ней, выводил огромные буквы этой аббревиатуры. Веселенькое занятие, доложу вам… Но справился! Теперь воды Арктики бороздит корабль с нарисованным мной на его могучем стальном носу вензелем!
Я успел сделать прямо с палубы несколько акварелей ночного порта, представлявшего довольно красивое феерическое зрелище. Три дня пролетели быстро. Наши контейнеры с грузом северного завоза оказались на берегу, а в бункеры сухогруза были засыпаны не то уголь, не то руда…
Кое-кому из членов экипажа удалось и порыбачить прямо с борта судна. Мой знакомый капитан-наставник Бугров в синем спортивном костюме, видимо, приняв на грудь, невзирая на холодный пронзительный ветер, со спиннингом в руке появился на палубе в сопровождении двух штурманов, чтобы сделать несколько забросов наудачу прямо с борта. Уж не знаю, удалось ли ему что-то поймать, но я видел, как какое-то время спустя, на судно подняли несколько ящиков с только что выловленными небольшими осетрами, так что наше меню на обратном пути было весьма колоритным.
Мы отчалили от причала Дудинки 5 сентября 1973 года, где-то около полудня по местному времени. Огромная туша гружённого рудой сухогруза эффектно разворачивалась вокруг своей оси посреди широченного и ершистого Енисея и ложилась на обратный курс. Последний раз, прежде чем скрыться в обжитом и ставшим мне родным нутре корабля, я с полчаса стоял на палубе, содрогаясь от холодного полярного ветра, полыхавшего над огромной сибирской рекой, и мысленно переносился в Красноярск и Абакан, где у истоков этой могучей реки мне довелось побывать прежде и где ещё предстояло побывать в будущем… Кстати, на берегах этой космически неохватной реки родился и умер мой любимый писатель Виктор Астафьев…
Тяжело гружённый «Полоцк» вторые сутки рассекал темные волны Карского моря. Погода была скверной. Северный, дующий с полюса ветер подымал штормовую волну до пятибалльного уровня, раскачивая огромное судно. На палубе невозможно было находиться. Я стоял в ходовой рубке невдалеке от капитана и видел, как хмурилось его обычно невозмутимое лицо. Рядом стоял капитан Бугров с сигаретой в тонких пальцах, и его серые глаза часто щурились, всматриваясь в мутный, туманный горизонт… На входе в Карские Ворота стало чуть поспокойнее, и, слава Богу и капитану, мы благополучно прошли их. Справа в ледяном тумане прятался далекий южный берег Новой Земли.
В Баренцевом стало поспокойней, будто сам Господь внял нашим тайным невысказанным молитвам. Проходя мимо устья Печоры, на траверзе Амдермы, вспомнил почему-то Евтушенко… С его пошловатой балладой о выпивке. Он и здесь отметился по молодости на кровавой зверобойке. И гордиться тут нечем:
Смешно, грустно и горько, когда кровавым делом ещё и гордятся. В стихах…
Я стал готовиться к устройству выставки своих созданных за это время работ. Мне предложили для этой цели помещение кают-компании. Как мог, с помощью, одного проштрафившегося штурмана (допустил опасное сближение судов), которого я рисовал, я расставил две дюжины своих работ по периметру довольно большого, вполне подходящего и уютного помещения, используя для этого всякую возможность. В итоге получилось даже неплохо. Я впервые увидел сам все сделанное мною за эти две недели плавания и, честно говоря, остался доволен собой ещё и потому, что сдержал слово, данное парторгу Пароходства. Дело осталось за моряками – как они воспримут все это, что скажут… Волнение, конечно, было, куда же без него… Но вышло все лучше, чем я думал. В назначенный час в кают-компании собрался почти весь свободный от вахты экипаж. В основном, молодежь, но были и ветераны. Пришли капитан корабля, старпом и другие офицеры. Пришёл и Сам – капитан-наставник СМП, всеми уважаемый Виктор Ефимович Бугров.
Именно он представил меня от лица Северного морского пароходства и после небольшого вступления предоставил мне слово. Я был молод, а язык всегда имел хорошо подвешенный, но здесь говорил о дорогом, сокровенном для меня деле. О живописи и рисовании. Почему это стало моей страстью. Я кратко рассказал свою ещё такую короткую биографию, вобравшую в себя много творческих поездок, рассказал о моей прошлогодней добровольной командировке в Койду, а ранее в Мезень… О том, почему мне так нравится Русский север… Много, о чем, я говорил тогда с притихшими моряками, никто не решился меня перебивать, но, когда я закончил свою долгую и взволнованную речь, мои деликатные слушатели и зрители стали засыпать меня вопросами, иногда смешными, но искренними, а иногда серьезными, и я старался ответить на каждый. Полтора-два часа пролетели, как одно счастливое мгновение. Я был в ударе – все, что накопилось за эти долгие и волнительные дни, выплеснулось из меня счастливым освобождением от каких-то важных обязательств перед самим собой, которые удалось выполнить, и, в первую очередь, раздвинуть, расширить свои представления о Севере, о моряках, об особом духе, витающем в этих, в прямом и переносном смыслах, высоких широтах, тяготеющих к этой сакральной точке земли, куда всегда стекалось все самое мужественное и бесстрашное, живущее в человеке.
Теперь, крестившись этим духом, я имел все основания сказать себе: ЭТО МОЙ РУССКИЙ СЕВЕР. Я прожил его в своей душе, растворил в ней его морскую соль, его боль, его нищету и его величие. И это сакральное: Я ТАМ БЫЛ будет означать отныне и впредь вечное присутствие этой гордой силы в моем благодарном сердце. Но…
Прошло полвека с тех пор, как я оставил эти места… Многое изменилось во мне и в Родине… И меня, и её качало по-полной, подчас бортовой качкой выворачивало все внутренности, не говоря о душе. Я мечтал, влюблялся, разочаровывался… Пытался в этом жизненном шквале зацепиться якорем своего сердца за уходящую из-под ног землю. Ту землю, которую я считал своей родной, кровной, но с известных пор неизвестно кому принадлежащей… Пришли иные времена. Времена жадных людей, жадных от бессилия, от собственной нищеты, от всеобщего оскопляющего убожества… Не северных людей… Убедившись в этом, я ушёл в себя, заперся в своей каюте и выбросил билет на этот сомнительный ковчег, несущий нас в грозовые ворота смутного будущего…
Сейчас вот всех накрыло шальной десятибалльной волной короновируса, и, судя по всеобщей панике на этом ковчеге, кончится все очень плохо. А может, все-таки хорошо?.. Может, не потонем, спасёмся, выплывем, доберёмся до спасительного берега! А там… А там – заживем по-новому, по хорошо забытому старому… по-человечески – здоровой и уважающей себя жизнью?.. Ответь мне, мой Север! Ты никогда не лгал мне…
После моего выступления в кают-компании мой друг, капитан-наставник пригласил меня в свою каюту:
– Ну, Игорь Александрович, ну молодец, ну орёл! Потряс… Потряс… Наших морячков. – Это было первое, что я услышал. – Каков молодец! Это по-питерски, это по-нашему!..
Виктор Ефимович, буравя меня своими глубоко посаженными улыбчивыми голубыми глазами, со страстью тряс мою руку.
– Ну, садись… Остынь… Давай-ка отметим твой успех! Это настоящее событие. Для нас всех. Такого на моем веку ещё не было!
Виктор Ефимович пододвинул мне стул и стал открывать бутылку шампанского. Придя в себя, я обозрел большой стол. На нем было много чего вкусного. Капитан подошёл к телефону внутренней связи, и я слышал, как он кому-то сказал:
– Зина, приноси!
Подойдя ко мне с двумя бокалами шампанского и вручив один из них мне, он коротко произнёс:
– За Вас, Игорь Александрович! И за Ваш успех!
По правде говоря, я ещё не мог прийти в себя, думая, не слишком ли я переусердствовал, не перегнул ли палку, не выглядел ли, не дай Бог, самоуверенным гордецом? Не унизил ли этим самовосхвалением крепких и бывалых моряков? Не смешным ли выглядел в их глазах?..
Я прямо спросил об этом капитана Бугрова… Он подошёл, по-отечески обнял меня за плечи и, посмотрев мне в глаза серьёзно, произнёс:
– Я же сказал, это по-нашему, по-северному, народ у нас понятливый и не глупый. Ты сам видел, как они благодарны тебе. Для них это праздник! Такое они запомнят на всю жизнь и детям своим расскажут!
Он подошёл к столу и спросил:
– Давай-ка коньячку? Сейчас принесут осетрину!
В это время в дверь постучались, и в каюту вошла наша официантка, белокурая и пышнотелая Зина, в белом кружевном фартучке и белом накрахмаленном кокошнике. В руках она держала поднос с горячими расстегаями с запеченной енисейской осетриной. Она поставила поднос на стол и, посмотрев на Бугрова, спросила:
– Что-нибудь ещё, Виктор Ефимович?
– Посиди с нами, Зина… Вот, познакомься: Игорь Александрович, художник из Ленинграда… Сегодня он потряс нас своей выставкой! Выпей с нами. – И Бугров налил Зине рюмку коньяку.
Зина смерила меня цепким взглядом бывалой женщины и, мило улыбнувшись, поднесла рюмку к крашенным губам, произнесла: «Поздравляю!» – разом хлопнула её. Мы просидели целый час, беседуя на разные темы, и, воспользовавшись случаем, я решил задать капитану один мучавший меня вопрос… Мне очень хотелось спросить Бугрова о том, что давно волновало меня и не давало покоя, с тех пор, как я посетил Койду: как он, архангелогородец, и потомственный моряк, относится к кровавому промыслу поморов, веками жестоко убивающих в горле Белого моря беззащитных детенышей гренландского тюленя – бельков? Я рассказал ему, о том, что услышал об этом в Койде, и с тех пор не могу не думать об этом спокойно.
Виктор Ефимович отставил рюмку и, посмотрев на меня серьезно, перевел взгляд в иллюминатор, словно хотел высмотреть там что-то. Лицо его посуровело, выдержав паузу, словно собираясь с духом, он чуть изменившимся голосом произнёс:
– Если серьёзно, я отношусь к этому, как убийству человека, а как можно отнестись к убийству человека? И считаю, что этот пережиток дедовских времен не может быть оправдан никакими аргументами. Это несмываемый позор на всех нас, и его должны были давно запретить.
Я был очень признателен этому уважаемому мной человеку, за этот честный и прямой ответ…
Услышанное полностью совпадало с моим отношением к человекоубийству, и я так же, как и он считал, что здесь не может быть двух мнений. Я поздно вернулся в свою каюту, и, уставший от волнений этого непростого дня, мгновенно уснул…
Я проснулся с ощутимым облегчением. Лежал с полчаса, закинув руки за голову и всем телом чувствуя легкую вибрацию огромного судна, представляя, как подо мной, и его днищем завихряется соленая беломорская вода, огромные тонны воды, держащие наш корабль, как на ладони…
Встал, умылся. Сел на койку и представил себе наше возвращение. Подумал о том, что за этот рейс я так породнился с кораблем – почти, как с отчим домом, где все до боли знакомо с детства, все перетрогано твоими руками, – что расставание с ним будет очень болезненно для меня. Каким же будет прощанье? Представил, как моряк навеки прощается со своим судном… Мысли мои унеслись в далекий Питер. Вспомнилось, каким холодным ожесточением жены сопровождался мой отъезд в Архангельск и уход в рейс....
Ранняя бесшабашная моя женитьба сразу дала трещину. Рождение ребёнка не сблизило, а ещё больше разъединило нас. Единственная офицерская дочь, выросшая в военных городках, в меру избалованная, окончившая библиотечный Ликбез, как называют в Питере Институт культуры, она без раздумий выскочила за меня, только окончившего Академию. После шумной свадьбы и рождения ребёнка, выяснилось, что ничего более противоестественного, чем наш брак, трудно себе представить, диапазон интересов обоих был настолько разителен, что сразу стало ясно, что я попал… К тому же, очень быстро мне стало понятно, что я интересовал её более всего в качестве добытчика, а отнюдь не художника… И то сказать – у меня на счету на момент развода было около 7 тысяч рублей, заработанных до неё в моих оформительских поездках по стране.
Дело шло к скорому разводу, и это было только вопросом времени… Естественно, все это угнетало меня… Уже на судно она прислала мне две телеграммы весьма недвусмысленного содержания, где главным был упрёк в том, что я живу, как хочу…
В каюту постучался Дан, сообщив, что погода тихая и солнечная, что входим в горло Белого моря, скоро будет остров Моржовец. Мне захотелось на палубу, увидеть этот остров и, может быть, Койдинский берег.
Море действительно было тишайшим, на его зеркальной поверхности ослепительно играло скупое сентябрьское солнце. Мне даже показалось, что это Финский залив в тихое июльское утро. Неужели и на Севере бывает такая тихая погода? Вспомнилось, как меня травило в этом месте полмесяца назад, когда мы попали в шторм. Вскоре появился маяк на острове Моржовец, а потом и его высокие песчаные берега. Этот овальный остров называют убежищем поморов, его удачное расположение в горле Белого моря спасло не одну жизнь во время осенних штормов. Правда, поблизости от него от тех же жестоких человеческих рук погибло огромное количество моржей и их беззащитных детенышей.
Как бы ни упрекали меня впоследствии поборники такого жестокого, живодерного убийства, ссылаясь на, якобы, «традиции» и невозможность насельникам этих берегов – поморам заняться ничем иным, кроме этого варварства, моё сердце никогда не смирится с этим массовым убийством животных. Поэтому я смотрел на Койдинский берег с борта нашего судна с содроганием, и думал о безысходности этого тяжелого места, о том, что у него, скорее всего, нет никакого будущего, кроме этих мрачных «традиций», на которые они ссылаются, и будущее едва ли даст им шанс перемениться и научиться жить иначе. Ведь, убивая других, убиваешь себя. А если так, что остаётся от человека? Труха… И как следствие – пьянство, откат населения и медленное и неизбежное угасание.
По тихой воде мы шли хорошим ходом к недалекому Архангельску. Впечатления пережитого плотно спрессовывались у меня в душе, и я знал, что, когда-нибудь они заговорят во мне на том единственном наречии, на котором я общался со всем, что обрушилось на меня в эти долгие и неповторимые 15 суток. Мысленно я подводил итог моему предприятию. Слов нет, я возвращался в Архангельск совсем другим человеком. Увиденное собственными глазами, услышанное собственными ушами, эмоционально пережитое в собственной душе, осмысленное собственными мозгами и, наконец, запечатлённое собственными руками на бумаге – все это составило неоценимый и долгосрочный задел на долгие годы вперёд. Подобного по синтезу всего перечисленного ещё никогда не было в моей жизни и… Я понимал и другое: что за все это я, скорее всего, заплачу крушением моего первого официального брака, и, может, никогда не увижу своего сына, что и произошло в дальнейшем. Да, все сложилось так, как сложилось, и моя первая неудачная семейная жизнь по факту была принесена в жертву моей свободе.
Мы приближались к Архангельску. В последний раз я обошёл весь корабль, побывал в машинном отделении, в кают-компании, попрощался с теми, кого рисовал и с кем успел подружиться. Поднялся в судовую рубку, постоял в ней минут двадцать, увидев в иллюминаторы портовые краны приближающейся Соломбалы… Ну, что, други мои, будем заканчивать с этим фрагментом моей биографии? Или продолжим?..
Сегодня Великая Страстная суббота. 17 апреля 2020 года. Самый тяжёлый день для всего христианского мира. Канун Воскресения Христова. Я заперт в своей Сестрорецкой каюте, связанный нашим заслуженным наказанием Господним – разящей всех пандемией короновируса. У дверей храма стоят стражники и не пускают таких ветеранов, как я, приложиться к плащанице. Поэтому буду переживать это событие в одиночку, читая Иоанна Златоуста…
Прошло почти 50 лет после описываемых событий моей биографии. Если точнее – 47. Но под углом вечности это даже не миг, а ничтожная молекула Времени – да и что такое время, несущее нас холодным лабрадорским течением неведомо куда?
Давайте наберемся мужества и посмотрим на все с капитанского мостика неминуемой смерти и грядущего воскресения и поймём, наконец, цену нашей земной суетливости. Сможем ли мы так обустроить наш земной корабль и себя в нем, чтобы не было «мучительно больно» перед своей совестью, то бишь присутствием Бога в нас, и чтобы достойно уйти и когда-нибудь воскреснуть, подобно Господу нашему Иисусу Христу?.. Я понимаю, у каждого свой катехизис, каждый из смертных живёт своеволием, своей жалкой секундой, взирая на неё свысока, а то и вовсе не задумываясь. Но вот наступает момент истины (а хотя бы и эта пандемия), и земная ось наклоняется, изменяет угол, и все начинает видеться по-другому, страшнее и правдивее… Возможно, так посмотрел на все происходящее вокруг капитан «Титаника», так и не покинувший свой пост и без ропота, как и подобает истинному моряку, принявший неизбежную смерть… Так склоним же свои выи перед этим молчаливым подвигом и задумаемся о преходящем…
…Огромный сухогруз «Полоцк» вошёл в устье Северной Двины и, сделав красивейший поворот на 90 градусов на траверзе Маймаксы, пришвартовался в угольном порту Соломбалы. До сих пор у меня перед глазами стоит этот виртуозный разворот… Вот если бы люди были способны совершать такой манёвр – видоизменяться, чтобы узнать себя или посмотреть назад, чтобы заглянуть вперёд…
Ещё вчера, когда мы отмечали мой успех в каюте капитана-наставника, мы договорились встретиться после рейса у него дома, и, когда я, в очередной раз попрощавшись со всеми, кого знал и успел полюбить, стал спускаться по трапу, покидая навсегда родной мне «Полоцк», Виктор Ефимович и штурман Широких уже ждали меня внизу. Штурман услужливо подхватил мой рюкзак, я же нёс тяжелую папку со своими рисунками. Вспомнив о своём фотоаппарате, я попросил штурмана сфотографировать нас с капитаном на память на фоне судна, где мы подружились. Эту фотографию почти полувековой давности, я обязательно приобщу к страницам своих воспоминаний…
Покидая территорию порта, я ещё раз, оглянувшись, посмотрел на наш корабль… На его форштевне четко читался нарисованный мной символ. Прощай, мой Калипсо, дай Бог, тебе всегда долгого и удачного плаванья!.. Помни обо мне… И я буду помнить тебя всегда!..
Перейдя мост через Кузнечиху, мы наконец вышли в город. Это особое, незнакомое и странное чувство – вновь почувствовать себя городским жителем, ощутить под отвыкшими ногами незнакомую и благонадежную твердь…
Направляясь в центр Архангельска к дому Бугрова, мы шли по набережной Двины, и, проходя мимо памятника Петру Первому, я вспомнил, как стоял полмесяца назад невдалеке от него и думал о том, удастся ли осуществить то, что я задумал, – попасть на судно, чтобы выйти на нем в море… Неужели это было со мной, и это я иду сейчас рядом с двумя бывалыми моряками, и в нас ещё не начался медленный беломорский отлив? Я спросил Бугрова, каким был его первый выход в море и чем он запомнился ему. Бывалый капитан остановился, посмотрел на широкую серебрящуюся Двину, лицо его стало задумчивым, мне показалось, что морщины возле глаз, на его красивом эффектном лице, слегка разгладились:
– Такое не забывается… В 1950 году я окончил Архангельскую мореходку, мне было тогда 22 года, и я штурманом первый раз сходил на Новую Землю на старом ледокольном пароходе «Иосиф Сталин». Это был октябрь, и мы тогда с трудом пробились к мысу Желания… Все было – и приличный шторм у Колгуева, и сплошной лёд на подходе к Новой Земле… Как штурману пришлось проявить все своё умение, но это была настоящая школа, ведь капитаном был герой войны, знаменитый капитан Воронин Владимир Иванович… Кстати, похоронен у вас в Питере на Шуваловском кладбище…
Незаметно мы дошли до дома Виктора Ефимовича на главном проспекте Архангельска. Попрощавшись и крепко пожав руку штурману Широких, мы с кэпом вошли в подъезд старого трёхэтажного дома. Квартира капитана была довольно просторной, при первом впечатлении в чем-то смахивающей на холостяцкую, чистой, но какой-то неуютной, как если бы не коснулась её заботливая и любящая женская рука. Супруга, по его словам, работая экскурсоводом, уехала на два дня на Соловки, но ему к этому не привыкать…
Мы решили отметить наше возвращение в родную гавань в привычном мужском формате. В руках у хозяина как-то сама собой появилась бутылка рома. Что-то из необходимого дополнения к выпивке нашлось в холодильнике. Но, прежде чем сесть за стол, Виктор Ефимович показал мне различные редкие и экзотические вещицы, привезённые им из малодоступных по тем временам, далеких стран. Была среди них и стереомагнитола известной голландской фирмы, недосягаемая мечта многих меломанов в тогдашнем СССР, предшественница современных классных музыкальных центров. Поставленная кассета с какой-то релаксирующей мелодией сразу внесла в наш скромный мужской праздник желанную загадочность и романтический настрой.
– Садись, Игорь… – Бугров назвал меня на «ты», и мне стало приятно. – Давай, дорогой… За наше возвращение…
Мне показалось, что как-то невесело произнёс он эту фразу. С уставшими и грустными глазами… Так вдвоём, разговаривая обо всем, мы просидели часа два. Музыка давно погасла, а мы делились самым сокровенным и глубоко личным. Почему Бугров так доверился мне, что до такой степени открыл свою душу?
Я тоже был предельно откровенен: рассказал ему невеселую историю своей опрометчивой женитьбы, поделился нехорошими предчувствиями… Я видел, что эта история ему знакома не понаслышке… Неужели мы оба не встретили тех единственных, способных понять и любить?.. Но у меня ещё был запас времени, а у него… Тяжелая это история, тяжелей всякой крутой качки!..
Вспомнил он и Питер, годы учебы в Макаровке, свою молодость…
Мы осушили бутылку гавайского рома и почти опустошили холодильник с его скудным запасом, в ход пошли даже яйца, из которых мы сварганили большую яичницу… Уж и не помню, как я заснул на постеленном мне диване… Утром я проснулся от запаха крепко заваренного кофе. Виктор Ефимович был уже на ногах, хлопотал на кухне, готовя нам завтрак. Я знал, что в 11 ему надо было быть в Пароходстве, поэтому быстро привёл себя в порядок.
Кэп выглядел бодрым… За завтраком был в меру разговорчив и даже улыбался… Это порадовало меня и вселило уверенность, что все преодолимо. Чтобы сделать ему приятное, я достал из папки рисунок Бугрова в профиль и подарил ему на память.
Оказывается, он узнал расписание авиарейсов до Питера и договорился с кем-то о билете для меня. Время до моего вылета ещё оставалось. Мы оба вышли из дома, прошли какое-то расстояние вместе… Расстались на одном из перекрёстков… Каждый из нас спешил… Мы скупо по-мужски обнялись, договорившись поддерживать связь… Нелегкое это было расставание для нас обоих…
Оставшись один, я прошёлся немного по набережной Двины, было отчего-то грустно, но требовалось взять себя в руки и не расслабляться. Я остановил такси и через полчаса был в аэропорту…
Самолёт описал полукруг над городом, над серебристым изгибом широкой Двины, над Соломбалой, над крошечной точкой стоящего у причала угольного порта «Полоцком» и, плавно набирая высоту, взял курс на Ленинград.
Прошёл год, и однажды в Питере, в начале лета, в телефонной трубке раздался голос Бугрова. Проездом через Питер в Вентспилс, он решил навестить меня… Надо ли говорить, как я был рад этому!
И вот я вижу, стоя на площадке седьмого этажа, где расположена моя мастерская, как по моей чёрной лестнице поднимается мой дорогой друг и наставник – полярный капитан Бугров.
Поднявшись и выдохнув, он произносит сакраментальную фразу:
– Так вот они какие, старые петербургские дома…
Мы обнялись. В руках у него портфель, и завернутая в бумагу бутылка сухого вина. Наш час пролетел в жарких воспоминаниях. Провожая его на своей лестничной площадке, я видел его в последний раз в жизни…
Жизнь закрутила, затянула меня в свою воронку, и наша связь прервалась.
Прошло без малого полвека, многое смыло океанской волной торопящейся жизни, но грозными утесами Новой Земли остались стоять в моей памяти мой русский север, рассекающий тяжелые волны Карского моря сухогруз «Полоцк» и незабвенный капитан Бугров…