Мой Север… Написал и подумал: а ведь для меня север в первую очередь – это география… Откуда во мне возникло это внутреннее обращение, тяготение, а потом и устремление к тому, что, как некий влекущий своей недоступностью и загадочностью полюс, стал призывно и неудержимо волновать мое воображение? Сейчас уже и не вспомню… Может, в позднем дошкольном детстве упала невесть откуда прилетевшая искра и незаметно воспламенила этакий мох – подстилку моей восприимчивой души будущего художника… Дальше – больше… Возможно, это случилось, когда в мои руки попал компас, и я впервые увидел стрелку, указующую наверх, на север. Эта голубая, указывающая на букву «с» магнитная стрелка почему-то особенно волновала меня своей устремленностью в некую сакральную страну, часть волнующего и непостижимого мира… Возможно, как начинающий художник, я реагировал на синий цвет, рождавший в моем детском мозгу представления о голубых просторах этого самого Севера. А может, тогда уже я увидел в «Огоньке» цветную репродукцию картины художника Аркадия Рылова «В голубом просторе», и она настолько захватила моё воображение, что я сразу и безоговорочно влюбился в Север, в его бело-голубую стихию… Летящие в голубом просторе сильные, бесстрашные, преданные этим местам, вольные и красивые птицы – гуси… Вдали, в кристально чистейшем воздухе видны суровые и пустынные берега северных островов… Рядом с ними дрейфует парусное судно с отважными мореплавателями на борту… Ещё позднее я узнал, что на этих пустынных берегах живут люди, которых называют поморами… Почему-то именно паруса, надутые, наполненные этим холодным, суровым и голубым воздухом, связывались у меня со смелостью и бесстрашием моряков, дерзнувших бороздить красивые ледяные воды северных морей… Эта монументальная картина-пейзаж и стала для меня триумфальными воротами в загадочную, строгую, немыслимо прекрасную страну, под названием Север, страну сильных духом людей – моряков и насельников этих суровых мест – поморов…

Родился я на берегах Невы, на одном из островов Невской дельты – Крестовском, в послевоенном Ленинграде. На острове, где с 18-го века находилось много парусных клубов, где кипела работа неутомимых энтузиастов паруса – яхтсменов. Здесь ещё в двадцатые годы 20-го века начинал заниматься парусом и мой дядя, Иван Матвеев, впоследствии известный всей большой стране СССР яхтсмен-гонщик, дерзкий наездник яхт, как я назвал его в посвящённом ему стихотворении «Легенда на все времена», основоположник яхтенного спорта в СССР. Одиннадцатикратный чемпион СССР по гонкам на килевых яхтах, ещё до войны ставший победителем многочисленных гонок, регат и соревнований всех уровней. Это была интереснейшая личность, о которой я рассказал в своём эссе «Дядя Ваня», а здесь лишь упомяну, что именно ему, в годы войны и битвы за Ленинград командовавшему отрядом яхтсменов-гонщиков, моя мать и бабушка обязаны своим спасением от голода в годы блокады…

Об ужасах блокады я узнал позднее, уже став школьником, и, в первую очередь, от своей матери, испытавшей и разделившей их в молодом возрасте с моей бабушкой, Ириной Федоровной Матвеевой, которой тогда было 67 лет, а также о том, что во многом они спаслись от голодной смерти, благодаря помощи дяди Вани. Он регулярно отдавал им свой офицерский продовольственный паёк, посылая его с шофёром с Гутуевского острова, где в годы блокады находилась его воинская часть, на неближний Крестовский, где жила его семья. Дядя был суров, немногословен, имел непростой характер, редко встречался с нами. Меня, скорее всего, не замечал, разве что, однажды, в 50-х годах пригласил всю нашу семью в гости, в шикарную адмиральскую квартиру своей второй жены – Анастасии Всеволодовны Егорьевой, внучки капитана «Авроры», погибшего на боевой рубке в Цусиме во время русско-японской войны. Выпив коньяка и гордясь собой, он, проведя для нас экскурсию по двум огромным комнатам квартиры и показав нам все свои многочисленные регалии и кубки, а также ружьё, подаренное самим маршалом Жуковым, вошёл в раж и, подойдя к огромному итальянскому окну, выходящему на Неву (был праздник, и в Неву вошли боевые корабли), обращаясь ко мне, мальчишке, с бахвальством произнёс, что может хоть сейчас устроить салют в свою честь, стоит ему только позвонить адмиралу Горшкову, командующему Ленинградской морской базой. Это было эффектно и потому врезалось в мою память. Но ещё сильнее во мне отпечаталось другое. На стенах той замечательной квартиры висели акварели настоящих художников, составлявшие предмет гордости хозяйки, и вот они-то полностью захватили мое внимание. Дело в том, что тогда я был свихнут на рисовании и мечтал стать художником. И все, что меня действительно интересовало, так это то, что имело отношение к предмету моей страсти.

На закате своей карьеры моряка дядя был капитаном учебной шхуны «Заря», не раз совершавшей учебные плавания вдоль побережья Финляндии и Швеции. Дядя всегда хотел видеть меня моряком.

Поддавшись его советам, родители подвигли меня к поступлению в Нахимовское училище, но судьба распорядилась иначе. Я не был допущен к экзаменам по медицинским показаниям. Дело решили не вырезанные в детстве аденоиды. Так я не стал моряком, но отнюдь не утратил интерес к дальним странствиям. Это осталось со мной навсегда…

Другой мой дядя, дядя Лёша, призванный в армию в годы войны, служил на дальнем Севере, но мне почти ничего не было об этом известно.

Но какое это все имеет отношение к Северу и моему интересу к этой части моей Родины? Внезапно это проявилось значительно позднее, в старших классах художественной школы, которую я окончил в 1965 году, и спустя ещё несколько лет, уже в Академии Художеств, куда я поступил в 1967-м.