1971 год. Время застоя… Время закрытых монастырей, поруганных и разрушенных церквей… Сегодняшние символы нашего православного Севера, Валаам и Соловки, куда теперь валят тысячи паломников, туристов и художников, были недоступны для посещения.

Древняя Мезень, бывший Пустозерск, встретившая нас снегопадом, представляла из себя скопище больших и старых изб на высоких подклетях, расположившихся на высоком правом берегу вдоль быстрой и холодной северной реки, недалёко от её устья и впадения в горло Белого моря. Из Архангельска мы летели в Мезень на маленьком самолетике «Аннушке» почти два часа – все-таки 370 километров на северо-восток! Под крылом самолёта красиво извивалась, красавица-Пинега, воспетая Фёдором Абрамовым, и леса… Леса… Леса… Потрясающее зрелище!

Почему мы выбрали Мезень в качестве первого пункта знакомства с русским Архангельским Севером? Это было далеко не случайно… Дело в том, что мы заочно влюбились в эти необычные и удаленные от больших городов, нетронутые «цивилизацией» места. Влюбились так, как может влюбиться только художник… Но до нас эти необыкновенные места воспел удивительный художник, наш старший собрат, московский живописец и график Виктор Попков. Фигура трагическая и знаковая в современном искусстве 60-70-х годов 20-го века. Мы, студенты питерской Академии, восхищались его работами на выставках в Русском музее. Он был нам близок ещё и потому, что, так же, как и мы, окончил графический факультет, только Суриковского института. Это была сияющая звезда новой психологической живописи. Так вот, лучшие и самые знаковые его работы «мезенского» цикла были созданы в результате поездок именно по тем местам, куда мы летели. Это были такие шедевры, как «Вдовы», «Одна», «Северная песня», «Старая часовня» и другие его работы. Кумир наш приезжал сюда несколько раз. Жизнь его трагически оборвалась в 1971 году в Москве, что стало невосполнимой потерей для отечественного искусства и больно отозвалось в наших молодых сердцах. Естественно, нам хотелось своими глазами, если повезёт, увидеть героев и прототипов его произведений, побывать в этих древних деревнях и погостах. К счастью, мой товарищ, художник Борис Смирнов (Боб), в будущем – главный художник Лениздата, был опытным фотографом, неразлучным со своим «Зенитом», и мы привезли с собой целый чемодан плёнок.

Нам повезло. Уже на следующий день погода переменилась на солнечную и вполне тёплую, и то сказать, начинался июль месяц. Устроились мы неплохо, в большой избе одинокой пожилой вдовы (как на картинах Попкова). Горница была просторной: четыре окна, глядящих на реку, огромная печь, иконы в красном углу, естественно, большой самовар, красивая прялка; в остальном все очень аскетично и чисто, сугубо опрятно. Настроение наше взыграло, особенно, когда вышло скупое, но столь желанное повсюду северное солнышко. Это было время белых ночей, начиналось недолгое полярное лето, особенно долгожданное в этих суровых местах. Хозяйка встретила нас самоваром и знатным чаепитием с шаньгами, колотым сахаром и брусничным вареньем; мы достали привезённую с собой снедь. Разговор наш был душевным. Она расспрашивала о жизни в далеких шумных городах, о которых местные старожилы почти не имеют представления. Жизнь здесь течёт десятилетиями по одному предопределённому сценарию: работа, домашние хлопоты, опять работа, долгое женское одиночество… Мужчин мало, в большинстве – древние старики. Мужей этих женщин «побило» на войне, поэтому мы попали в царство вдовых старух. Но женщины эти были прекрасны в своём скорбном достоинстве. Их лица неудержимо притягивали к себе, в них можно было увидеть всю их долгую жизнь. Они как будто сошли с икон северного письма. Мы с Борисом сразу поняли, как нам повезло, это было значительно больше, чем выразительная натура, это была трудная человеческая жизнь и судьба, застывшие, как в бронзе, в неповторимой пластике лица.

Все это разбудило в нас наш творческий пыл, с большими папками наперевес, мы принялись исследовать новую для нас действительность, впиваясь глазами в каждую деталь и подробность. С пристрастием детективов мы вынюхивали, выявляли самое-самое, что могло ещё сохраниться от древних времен и нести в себе свидетельства неповторимого прошлого. Мы знали, что Мезень была местом заточения легендарного вождя раскольников, неистового протопопа Аввакума Петрова, проведшего здесь два страшных года в земляной яме… Узнали и о том, что в разное время здесь, «на краю света», коротали ссылку широко известные личности из окружения Ленина: пылкая фанатичка и любовница вождя Инесса Арманд, революционер Шелгунов, будущий маршал, друг и собутыльник Сталина Клим Ворошилов, небезызвестный революционер-меньшевик Марков, писатель Серафимович, роман которого «Железный поток» я прочитал в школе… Все эти сведения иногда удавалось буквально выуживать у древних стариков-поморов, восседающих где-нибудь на завалинке или возле бревенчатой, давно пустующей деревянной церкви, срубленной во времена оно без единого гвоздя…

Эх, Мезень… Мезень… Неужели я пополнил этот выразительный список? Ведь я влюбился в тебя со всей своей молодой страстью. Ты и только ты стала моей первой любовью к Русскому северу… Уж так получилось… Да и имя у тебя красивое… Женское… Давай-ка я запомню этот день нашей встречи – 30 июня 1972 года… и запишу его в свои святцы. Может статься, что лет этак через пятьдесят я вспомню тебя, как первую тихую и беспомощную любовь, но ведь любовь! – и с неподкупными слезами на уставших от мирской суеты глазах помяну тебя как самое-самое, что не по зубам ни времени, ни пространству…

Я часто думаю о странной особенности моего русского «я» – почему это произошло именно со мной… Возникший и выросший в обеспеченной семье крупного чиновника (прокурора) в центре бывшей столицы Российской Империи, я испытывал постоянное томление духа, разрешавшееся в желании новых, неизвестных чувств, словно ожидающих меня вот в таких далеких, обособившихся от всего большого мира местечках: городках, сёлах и посёлках, называемых милым словом «провинция»; я находил в них то желанное утешение, спокойное соответствие моим мыслям и чувствам, моему особому мировосприятию… Откуда такая чувствительность? Поверьте, я побывал за свою долгую жизнь во многих таких «местечках» и, проживая в них какую-то особенную, заповедную часть жизни, находил ту сокровенную правду, то обоснование своей жизни, которое мне было недоступно в родном огромном, перенасыщенном коллективным разумом людском обиталище под названием Питер. Сколько же их было в моей жизни, этих удаленных мест и местечек, в которых я оставил своё жаркое сердце, а вместе с ним и огромную часть своей жизни? Так бывает, когда покидаешь место, где ты был счастлив, покоен, любим… Так, на разрыв аорты, покидаешь любимую женщину, оставляя её с незаживающей раной в любящем сердце… Я испытал это многократно.

Но вернёмся в Мезень, которая по-северному, не вдруг, открыла мне свою потаенную красоту…

Чем были наполнены наши будни? А чем они могут быть наполнены у художника? Мы много ходили по городку, выискивая интересные мотивы для изображения, занимаясь своего рода заготовками на будущее, но чаще хотелось нарисовать с натуры какого-нибудь интересного старика-помора с обветренно-задубевшими чертами вытянутого лица, похожего на Николая Угодника… Я рисовал на бумаге крафт мягким чешским грифелем, получая острое удовольствие от мысли о фиксации чего-то редкостного и неповторимого. Ручаюсь, таких острохарактерных старческих ликов, как на Мезени в тот наш первый приезд, я не видел более нигде, хотя ещё трижды мне приходилось бывать в этих суровых краях… Рисуя здесь стариков и старух, я постоянно думал о том, что рисую их в последний раз. Это было ни что иное, как острое чувство сопричастности тому, что скоро навеки исчезнет, погаснет, как гаснут поздние предрассветные звезды, поглощённые светом наступающего дня… «Людей неинтересных в мире нет, их судьбы, как истории планет», – часто приходили на память эти строки Евтушенко – а тут такие лица и такие судьбы…

Находившись и нарисовавшись за день, мы приходили домой уставшие, скромно ужинали, чаще гречневой кашей с молоком, которую нам варила наша заботливая хозяйка, пили чай и, обессиленные, ложились спать прямо на пол. Он был деревянный, сухой и тёплый, и нам это нравилось – особенно не заспишься. Правда, первые дни мы мучались и не могли заснуть из-за незаходящего солнца, светившего во все окна и не дававшего нам отрешиться, – оставалось только привыкать к этой ночной световой пытке.

Иногда мы устраивали себе выходные дни, перерывы в работе, чтобы выспаться, привести в порядок нашу нехитрую амуницию, просмотреть и обсудить сделанные рисунки. Иногда в наших просмотрах принимала участие хозяйка. Её звали тетя Глаша. Нам было интересно её мнение. Как-то за вечерним чаем из самовара мы спросили её об ее жизни. Она поведала нам довольно печальную историю. Муж погиб сразу после войны на зверобойке, утонув в море. Детей не было, с тех пор – одна. Все близкие давно умерли, где-то выше, на Вашке, живет кто-то из дальних родственников, но они не видятся. На наш вопрос, как она управляется с хозяйством, колкой дров и прочим, только махнула рукой, ответив одним словом: справляемся…

Неумолимое время сохранило в Мезени две деревянных церкви 19-го века, но они, скорее всего, были закрыты, поскольку я не помню, чтобы они посещались, иначе и мы побывали бы там, да и крестов на их куполах я не видел, хотя в каждой избе имелся красный угол с иконами, причём, Никола Морской, главный покровитель поморов, был на самом почетном месте.

На высоких берегах Мезени во многих местах возвышались обетные кресты из старого, пепельного от времени и непогоды дерева – своеобразные опознавательные знаки, служившие ориентирами для плавающих по реке поморов. Интересно было наблюдать и за тем, как полноводная, с быстрым течением река Мезень, дважды в течение суток, повинуясь чередованию морских приливов и отливов, начинала течь вспять, против обычного течения, наполняя своё русло большой водой, что давало возможность заходить в нее крупным судам – для погрузки круглого леса и доски, отгружаемых с расположенного на противоположном берегу реки в посёлке Каменка огромного лесозавода.

Посетили мы и старинное старообрядческое село Кижму, находящееся сравнительно недалеко от Мезени с её характерной старинной деревянной Одигитриевской православной церковью 1709 года постройки. Мы сразу вспомнили её изображённой на картине и рисунках Виктора Попкова, работавшего здесь за три года до нас. Три других старообрядческих церкви были давно разрушены. Когда-то здесь было с десяток ветряных мельниц-столбовок, но время сохранило только две, и то в весьма плачевном виде. Село очень живописно расположилось на высоком берегу правого притока Мезени и поразило нас монументальностью древних почерневших огромных двухэтажных изб, амбаров, большим количеством обетных крестов и общим своим древним обликом. В то время, когда мы там были в 1971 году, в этих поморских селах не было никаких музеев, но сами села представляли один общий музей старого дедовского быта: тогда ещё были живы старожилы, которые лучше всяких экскурсоводов могли поведать интереснейшие истории и устные предания старины глубокой, передававшиеся из поколения в поколение. Конечно, это был клад для этнографов и художников, и мы, вслед за нашим собратом по художеству Виктором Попковым, на многое смотрели его глазами. О том, что не удалось узнать в моё первое посещение полувековой давности этих красивейших мест русского поморского севера, об обычаях, промыслах и жизни мезенских поморов, их заслугах в освоении арктических берегов студёных морей, об их первопроходчестве, мужестве и почитании моря как высшего божества и судии, я узнал много позднее, из разных источников и в том числе из чуда наших дней – интернета. Поэтому, вспоминая то первое знакомство с этим краем, я опускаю все доступные в наше время подробности… А тогда мы более всего доверялись непосредственным ощущениям, познавая все сердцем и душой, и этого было вполне достаточно, чтобы почувствовать могучий дух этих мест и полюбить их навсегда… Думая об этом тогда, я неожиданно для себя осознал, что и в моей крови бушует струя поморской крови, ведь по дедовским корням я – тоже помор. Мой дед, Петр Гаврилович Матвеев, родился и жил на по-своему суровых берегах Финского залива, и он также бороздил воды залива на своей парусной лайбе, совершая на ней торговые плаванья в неблизкий Петербург с грузом рыбы, грибов и ягод в начале 20-го века. Это он в двадцатые годы брал с собой помощником своего сына-подростка, моего дядю, ставшего очень скоро непревзойденным мастером паруса и первым в СССР заслуженным мастером парусного спорта, «легендой на все времена», как назвал его один известный спортивный журналист в статье, посвящённой его столетию. Про моего великого дядю даже говорили, что он «родился в лайбе», пытаясь подчеркнуть его простое происхождение и то, что он не окончил морскую академию, тем не менее, став в конце войны капитаном второго ранга, – и тем самым уязвить его самолюбие… Уж не потому ли меня так притягивали эти края, что какую-то часть поморской крови передали мне мои предки?

Незаметно пролетел месяц нашего пребывания на Мезени.

Мы улетали из Мезени в Архангельск и далее – в Ленинград, увозя с собой живую память о наших ярких и удивительных встречах, скромном гостеприимстве и негромкой, но возвышенной поэзии этих легендарных мест, овеянных духом потомственного мужества и стоицизма. А также везли мы многочисленные рисунки и акварели, пригодившиеся мне скоро в работе над дипломом – серии линогравюр «Суровый берег», отразившей нелегкий труд и быт поморов на суровых берегах Баренцева моря.