Луна или утренний снег…

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.

Вот так и кончаю год…

Мацуо Басе

Почему-то именно так, думая о моих сибирских скитаниях, я наполняюсь волшебным чувством радости, с вуалью легкой печали. Я жил, как хотел… Вкус этой сумасшедшей радости бытия я испытывал много раз, но, пожалуй, впервые, по-особенному я узнал его на берегах Ангары, все в том же Красноярском крае.

Тогда я был абсолютно один… Думаю, это было начало лета 1972 года. С верным спутником – старым, видавшим виды рюкзаком цвета хаки, в котором главным была большая и также видавшая виды, обтянутая холстом большая папка с эскизами на все случаи жизни, я покинул опостылевший Ленинград и на крыльях все той же «тушки» унёсся в уже полюбившийся мне Красноярский край.

Из Красноярска два с лишним часа лету на «кукурузнике» на север – и вот я уже на берегах Ангары, примерно в среднем её течении, в небольшом таежном посёлке Богучанах, центре большого таежного района, где уютно располагались несколько крупных леспромхозов и сплавных контор. Вокруг, источавшие немыслимый аромат, поросшие знаменитой ангарской сосной кряжистые берега холодной красавицы Ангары. (Ангара – единственная река, вытекающая из глубоководного Байкала, несущая свои стремительные и холодные воды по таежным районам Иркутской области и Красноярского края. Впадает в могучий Енисей в районе Енисейска.) Я уже знал заочно о красоте этих мест и потому намеренно стремился попасть сюда. Но, оказавшись здесь, я был ошеломлён открывшейся мне красотищей, именно красотищей. Буйство непередаваемых первородных запахов ангарской сосны, смешанных с ароматом только-только зацветающей сирени, оттенённых ледяным благоуханием стремительной и неприступной Ангары… Одно это приводило меня в состояние тихого счастливого помешательства… Боже милостивый! Куда я попал, за что Ты меня так любишь, что награждаешь меня таким ошеломительным счастьем?! Три дня, остановившись в крошечной поселковой гостинице, я ходил, как чумной, удивляя своим видом редких местных жителей-работяг. Я и сейчас, 50 лет спустя, наполняюсь этим головокружительным туманом счастья и пьянею от его несмолкаемого аромата… Вот и получилось по благодати Божией, что я приехал сюда словно затем лишь, чтобы на всю жизнь надышаться этим неизгладимым туманом безумного счастья и «запахом тайги»… Что уж говорить о том, как сложилась моя работа в этих благословенных местах. Я оформлял один из леспромхозов, дыша воздухом свободы, питался в местной столовой, стоя в одной очереди с колоритными мужиками угрюмоватого вида, мылся вместе с ними в пахучей поселковой бане, намыливая себя дегтярным мылом и любуясь их кряжистыми, обожженными сибирским солнцем телами… Иногда я рисовал их лица, пытаясь разглядеть в них что-то особенное, ту отчетливую печать, которую оставляла на их обветренных лицах их непростая жизнь… Ручаюсь, иногда мне открывалось в них нечто большее, чем способен разглядеть поверхностный и равнодушный взгляд «обычного» человека. Я смотрел на их узловатые жилистые почерневшие руки и, может, впервые задумался о том, каким опасным трудом оплачена их нелегкая жизнь здесь, как, впрочем, и повсюду…

Огромные пахучие штабеля поверженной сосны, громоздящиеся на берегу Ангары и ждущие своего часа, чтобы быть сплавленными или разделанными безжалостной циркуляркой, вызывали во мне сложное и тяжелое чувство сострадания и протеста. Я впервые видел и понимал, как безжалостен человек, ослеплённый неуемной и преступной жаждой уничтожения, убийства живой и безвинной природы, так похожей на хладнокровное и зловещее поругание храмов… Это особое непреходящее чувство ужаса, как если б ты являлся свидетелем кровавых расправ, чудовищных экзекуций, я ещё много раз с болью сердца испытывал в разных местах беспомощно щедрой Сибири – Братске, Усть-Илимске, на других берегах той же Ангары, облысевших от этих бесконечных расправ… Да! Страшен бывает человек, готовый спалить собственный дом, ослеплено забывший о породившей его матери. Так красивое и благоуханное перетекало в моей душе в нечто ужасающее и страшное… На что ещё способен человек в слепой вере в пресловутый «прогресс»?

Многое я вынес из того первого посещения Ангары… Так и остались во мне навсегда – несказанная благоухающая красота Первобытного и мистический ужас от мысли о его исчезновении…

Позднее я ещё дважды посещал эти места, словно какая-то необъяснимая сила влекла меня сюда. Кежма.... Река Тасеева… Фактория Ванавара… Богучаны… Эвенкийские названия этих мест по-прежнему завораживали меня своим звучанием… Они и посейчас источают для меня тот сумасшедший смолистый реликтовой запах ангарской тайги и каменный холод большой и своенравной реки, под знаком которой столетиями текла здесь неспешная человеческая жизнь. Охотников и лесорубов, сплавщиков, торговцев мехом и рыбой, тех, кто искони облюбовал эти красивые берега для своей непростой жизни… Где-то недалёко отсюда, к северу, верстах в десяти от фактории Ванавара, в начале 20-го века отметил эти места своим посещением тунгусский метеорит, упавший в глухую эвенкийскую тайгу и, к суеверному ужасу кочующих эвенкийских племён, напомнил всему живому о существовании далеких и непостижимых умом неведомых внеземных цивилизаций… Повалив в этих пустынных местах на сотни верст по аккуратному циркулю тысячи деревьев, распугав и уничтожив все живое, он оставил здесь свой таинственный след, похоронив в нем до сих пор волнующую тайну своего внезапного появления в этих диких местах Сибири, чтобы остаться в памяти живущих здесь людей жутковатым символом, магическим знаком необъяснимой угрозы грядущего возможного исчезновения…

А ведь так и произошло пару десятков лет спустя… Огромная, развернувшаяся невдалеке отсюда стройка гигантской электростанции – Богучанской, вскоре поставит крест на жизни той же древней Кежмы и многих других древних обиталищ людей, навеки похоронив их под холодными водами рукотворного водохранилища… Ну что же, пророчества иногда сбываются, а Знаки – их тоже надо учиться читать… Вообще, есть особое ощущение себя, когда осознаёшь своё присутствие в местах, где сходятся силовые линии мощных стихий, таких, как эти могучие сибирские реки, огромные, неохватные умом и глазом пространства первобытной тайги, на тысячи километров простирающиеся на север к Полярному кругу и переходящие в безбрежную тундру… И огромное звездное сибирское небо, морозное, чёрной густоты, небо Вселенной… Назовите это, как хотите, но, испытав однажды в Сибири, на берегах Ангары, это невероятное, сверхчеловеческое чувство причастности к Непостижимому, я уже в дальнейшем не мог жить без него в душе. Мало того, это чувство величия распространялось у меня и на людей, живущих в этих грандиозных просторах и несущих в себе огонь космизма. Потом, долгие годы живя в Питере и, в целом, в Европейской части к западу от Урала, мне как воздуха не хватало этого масштаба, этой сверхчеловеческой меры оценки всех вещей… Люди казались мне лилипутами, мелкими, суетными, скупыми, глупыми, живущими по своим мелким, надуманным законам и правилам муравьиного общежития. Мне не хватало космизма, дыхания стихий, как не хватает его и сейчас, хотя прошло без малого 50 лет…

Прошло ещё несколько лет, и однажды в середине семидесятых, прослышав в Питере о начавшейся в этих столь памятных мне местах грандиозной стройке, объявленной по традиции тех времён, комсомольской и ударной, я не смог усидеть в Питере и, внушив себе, что наши оформительские таланты могут, как никогда, пригодиться, вновь подбив своего институтского друга Сашку Рычкова, после Нового года, в лютые крещенские морозы, вылетел в Сибирь. На перекладных, двумя самолетами, облаченные в меховые одежды, с неизменными огромными рюкзаками, набитыми железными банками с масляными красками, кистями и прочим, мы высадились в Кодинской заимке. Огромная стройка, взорвавшая тишину и глушь этих заповедных ангарских мест, встретила нас, двух представителей далекого Ленинграда (выражения «культурная столица» не было и в помине), клубами морозного пара, огнями костров, рокотом бульдозеров и самосвалов, вывозивших грунт со дна огромного котлована. Людей было мало, казалось, их не было совсем… Зрелище в зимнем, минус пятидесятиградусном варианте выглядело жутковатым, хотя и знакомым нам с Сашкой по Ямалу и Усть-Илимску. Но люди все-таки были, и эти люди были тёплыми. Нас по-доброму встретили руководители гигантской стройки и, оценив наш смелый порыв, поручили интересную работу по созданию десятка больших плакатов, с целью поднятия морального и соревновательного духа строителей гидростанции. Нам выделили крошечную рубленую избушку, где мы едва разместились вместе с нашей громоздкой работой – десятком плит ДСП для будущих плакатов. Как мы ухитрились выполнить эту ответственную работу в столь стесненных условиях, ума не приложу, приходилось переставлять огромные и тяжелые, только что окрашенные масляной краской, плохо сохнущие плиты, стараясь не испачкаться и не повредить их. Тут же мы и жили, держа включённой тепловую пушку круглые сутки. Так нам ещё не приходилось работать, но, тем не менее, работа была сделана в рекордные сроки, чему мы сами были немало удивлены. Приемка прошла хорошо, наши заказчики остались довольны. Две недели слились для нас в один долгий день, не помню, спали ли мы, – наверно, это было урывками: вероятно, нам дали спальники, где мы и задрёмывали ненадолго, чтобы не проспать очередную стадию работы, но, в целом, наш задор был таков, что эти трудности мы не замечали. Расчёт с нами произошел быстро, в бараке дирекции каждому без проволочек отстегнули по солидной пачке крупных купюр, попросив расписаться в каких-то платежных ведомостях…

Сейчас, по прошествии полувека, вспоминая ту нашу двухнедельную кодинскую авантюру, а потом и многое другое в таком же духе, я иногда не верю, что это было со мной… Эти сумасшедшие броски с запада на восток через полстраны, это бесстрашие, эта дерзкая уверенность в своих силах, эта смелая вера в свою удачу, в свою звезду… Весь этот столь непросто обретенный опыт оформителя-одиночки, пригодился мне и впоследствии, за исключением, пожалуй, роковых 90-х, когда прежнюю страну убивали с кровожадной радостью браконьеров-убийц, подло обесценив человеческий труд и предавшись безудержному разграблению преданной страны. Но это уже совсем другая и тяжелая история, о которой мой печальный рассказ впереди…