Сестрорецк. Хмурый ноябрь 2019 года. Сижу с матушкой. Молчим. Я копаюсь в Контакте и вдруг слышу: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги», – слова известной песни, написанной Юрием Кукиным на товарной платформе на пути в Горную Шорию в Сибирь… И нахлынули воспоминания. Я вспомнил, как заболел Сибирью…

Когда же это случилось со мной? Когда я заболел этой неизлечимой болезнью к дальним поездкам в Сибирь? Этим я и хочу поделиться с вами, немногие чуткие мои друзья по бунтарскому духу. Я оборвал свои публикации в Дзене, по причине пустой траты времени по чужим канонам… И если вам будет интересно и важно я продолжу их в книге…

Итак, 1971 год. Я – студент 4 курса Академии Художеств… Я уже писал где-то, что учеба в сём творческом ВУЗе не очень была мне по душе, угнетала рутина ежедневных тоскливых, однообразных и скучных заданий по живописи и прочим предметам на нашем графическом факультете. Каноны учебного реализма угнетали меня все больше и больше по мере того, как дело шло к диплому. Идея стать серийным «реалистом» исподволь страшила меня. Иногда узкие холодные коридоры Академии казались мне тюремными, а тесные классы – камерами для приговорённых узников… Наша крошечная группа студентов мастерской книжной графики насчитывала всего 7 человек. Она была интернациональной. В ней учились, кроме меня, один казах – Мадьяр Искаков, одна еврейка – Юлия Вургафт из Одессы (оба давно ушли из жизни), остальные были русскими, бывшими СХШ-тиками: Витя Марков (вскоре выбросился из окна) и три человека из семей художников, из которых мне был наиболее близок Саня Рычков, разделявший мои бунтарские порывы и также склонный к авантюризму. Вот такая компания насельников нашей мастерской-камеры с 3 по 6 курс. Понятно, что с моим характером мне было погано… Но выход нашёлся сам собой. Начиная с 1 курса, мы с другом помимо учебы занялись оформительской работой. В Академии был салон, дававший студентам различные подряды для заработка, нечто вроде сегодняшних бесчисленных контор, плодящих нынешний средний класс и прочих доморощенных олигархов. Довольно быстро мы с моим корешем преуспели в этом деле, появились первые заработанные деньги, иногда немалые по тем временам, а главное – яростное желание проявить себя на этом новом поприще, гарантировавшем твою необходимость для кого-то. Это вдохновляло.

Шёл 1971 год. Я окончил 4 курс Академии. Впереди маячило огромное пространство свободы. В то лето, впервые с начала учебы, не было практики, мы были предоставлены самим себе до самого октября. И мы с Рыкой, недолго думая, впервые рванули в Сибирь. Помню наш первый полет на Тушке («Ту»-104 – дальнемагистральный пассажирский самолёт с реактивным двигателем). Под нами, где-то за Уралом, далеко внизу под облаками, мерещилось необъятное «зеленое море тайги», неведомые нам сибирские города и посёлки, живущие своей неторопливой, незнакомой нам жизнью, голубыми нитями извивались могучие реки: Обь, Иртыш, Енисей… Названия завораживали. Чувство легкого страха перед неизведанным и, вместе с тем, радостного ожидания чего-то значительного, держали нас в возбужденном состоянии. И то сказать – все это было впервые: и цель, которую мы себе поставили, – крепко заработать и привезти в Питер ощутимые деньги, и этот долгий многочасовой полет над облаками, и возможность испытать себя в новой, незнакомой среде и в новых обстоятельствах, и, конечно, увидеть и узнать много неожиданного и нового… Нам, Сашке и мне, каждому было по 23 года, и мы вполне чувствовали свою независимость от оков огромного родного города с названием Ленинград, казалось, присвоившего себе все наши силы и мечты. А настрой был далеко не праздный: надо было найти заказчика нашему умению рисовать и создавать то, что тогда называлось наглядной агитацией. Сейчас это называется продажей услуг, давно гуляет слово «дизайн», компьютерные программы предложат любой вариант оформления всего чего угодно, да и занимается этим, кто попало. Каждый второй – дизайнер. Тогда, 50 лет назад, все было иначе… Наглядная агитация была непреложным и обязательным элементом идеологической работы Компартии. Все формы наглядной агитации не только поощрялись, они были обязательным атрибутом любого госучреждения. Понимая это, мы рассчитывали на реальный успех. В наших рюкзаках и папках были десятки вариантов эскизов по наиболее актуальным идеологическим темам наглядной агитации. Но, главное, мы безоговорочно верили в свои силы, в своё умение нарисовать и исполнить любой сюжет. В этом было, как нам казалось, наше преимущество перед воображаемыми конкурентами, если бы таковые попались на пути. Все это наполняло нас уверенностью и боевым духом.

Красноярск, столица огромного края, простершегося от берегов Ледовитого океана на севере до отрогов Саян на юге, не слишком впечатлил нас, это был довольно большой, разбросанный индустриальный город, с характерными провинциальными чертами, со скверной экологией, поэтому на следующий день мы вылетели небольшим самолетом в Ачинск, совсем небольшой городок, более смахивавший на большую деревню.

Ачинск… Так вот он каков, этот кондовый сибирский городок районного масштаба в 160 км от Красноярска! Пока мы ехали в гостиницу на тряском автобусе, я пытался разглядеть в окно сей первый сибирский город, конечный пункт нашего долгого пути. Но сколько я ни всматривался, ничто особенно не привлекало моё внимание. Окраинные улицы с рядами старых, побуревших от времени и пропыленных домов на высоких подклетях, такая же пыльная листва редких деревьев, вдали видна невысокая колокольня, наверняка, заброшенной церкви, дымящие вдали трубы каких-то, явно вредных производств. Очень далеко от живописности. Унылая проза в сибирском варианте… Ядовитое чувство разочарования, похожее на голод. Неужели это случайно выбранное нами место предстоящих трудов не запомнится ничем ярким, к чему мы так неосознанно стремились за тысячи километров от Питера? Куда мы попали, неужели здесь будут нужны наши рисовальные умения? А люди? Всецело поглощённые своими мирскими делами, они жили своей жизнью, весьма далекой от наших смешных надежд и ожиданий. Но, чтобы восхититься, оставить в благодарной памяти того или иного человека, нужно прожить здесь более или менее долго… И все-таки в тот наш первый десант в Красноярский край, в маленький заштатный Ачинск, добрые встречи не обошли нас, потому хотя бы, что мы быстро нашли устраивающий нас социальный заказ, проще говоря, работу, на которую, рассчитывали. Это была дюжина рисованных плакатов довольно большого размера, которую нам заказал местный райком КПСС. Финансовая проблема отчасти была решена.

Но вот здесь я хочу отвлечься от своего рассказа на лирико-философское отступление. Что же все-таки толкает людей, забыв обо всем, лететь неведомо куда, иногда тратя последние деньги на дальнюю дорогу? Сложный вопрос, скорее всего, на него так же трудно ответить… Какая, к примеру, сила вытолкнула нас, двух молодых парней, осознавших себя молодыми художниками, и, подняв над землёй, как вихрь, забросила так далеко от привычной среды, от родного дома? Можно ли это назвать осознанным выбором, или здесь действует стихия, некое бунтарство против привычного порядка вещей, против себя? Притом, что в нас (по крайней мере, во мне) нет той квасной сопливой романтики, воспетой подобострастными композиторами той поры. Странное дело, сейчас, в сию пору, за романтикой приспособления едут в Москву, в Питер в неутолимой жажде приспособиться в чуждой среде, отвоевать своё место под солнцем. Впрочем, так было всегда, хотя и в несравненно скромных масштабах. Так что же нас, урожденных питерцев из интеллигентных семей, полжизни проведших в Эрмитаже и Русском музее, толкало на эти географические авантюры? Вкус денег? Немалых, по тем временам, денег? Отчасти – да! Далеко от больших городов мы были свободны от конкуренции и, ещё будучи студентами, вкусили осязаемые плоды своих оформительских трудов. Что же ещё? Неужели только азарт заработка, поразил нас, как экзема для большинства человечества? Неужели мы были так же поражены этой болезнью? Азарт заработка… Сейчас это было бы предметом гордости и почета. Устроил бизнес и наваривай прибыль. Неважно, на чем… На упаковке памперсов или на выкачке газа из подземных кладовых родимого отечества. На этой болотистой почве напористо выплодилось ожиревшее племя отечественных неотолстосумов, прожорливых, как саранча, и с гордостью осознающих себя чуть ли не трендом прогресса… И все же, я не думаю, что нами двигала эта проказа – стать преуспевающим дядей: слишком узка, глупа и примитивна была для нас такая цель… Как ни крути, а то, чем мы занимались в меру своих умений и молодого азарта, было на другом полюсе того, с чего начинали современные Прохоровы и прочие Абрамовичи. Мы были вестниками нового взгляда на мир, рассыльными красоты, проросшей в нас прежде всяких иных потребностей… Это помогало людям выживать и чувствовать себя людьми в своём отечестве, независимо от, так сказать, «занимаемой должности». Вот в чем была суть. Вот так, и не меньше! И такие же люди, чутьем понимавшие это, платили нам полновесные советские рубли, те самые «наличные, которые бьют безналичные», по выражению одного нашего сибирского коллеги – художника и бизнесмена из семидесятых Ивана Канского…

Говоря об отсутствии романтики в наших умонастроениях, я, конечно, лукавлю… Она, разумеется, была, но природа её не сводилась, как у многих в то время, к пламени костра и песням под гитару в стройотрядовском или геологическом антураже. Это была романтика особого рода – романтика риска, безудержной, доходящей до авантюризма, в чем-то слепой веры в себя, в конечную значимость и нужность того, чем мы занимались… Да, повинуясь этой нашей слепой вере в свою исключительность, мы совершали тогда много дерзких и внешне безрассудных поступков, подчас морально спорных, если не неблаговидных, но, в конечном счёте, этот обретенный нами в наших многочисленных поездках по неохватной Сибири опыт в перспективе спас нас от утробного зловония и убожества расчетливых и продажных тупиц, размножившихся в недалеком будущем на преданном ими и повергнутом колоссе – нашей многострадальной Родине… А тот трезвый и обострённый взгляд на происходившее вокруг нас, на окружавшую нас новую действительность, на встречавшихся на нашем пути людей сибирской закваски, на их непростые судьбы, помог нам в скором времени найти себя и обрести свою тему в будущем самостоятельном творчестве. И с этой точки зрения этот обретенный опыт был для нас бесценным.

Но я отвлёкся от моего рассказа о нашей с моим другом Санькой первой встрече с Сибирью и сибиряками… Тогда я ещё не мог представить, что влюбленность в этот могучий материк заставит меня долгие годы вновь и вновь бороздить его неохватные просторы…