Начало сентября 1970 года в Питере было солнечным, прохладным и тихим. Прошло две недели после нашего вынужденного возвращения из жаркого Дагестана. Казалось, плавно улеглись впечатления этого бурного лета. Начавшись милой задумчивой Ригой, оно, это ошеломительное лето, продолжилось яркой экзотикой далекого жаркого Юга, как бы вознесясь к его блистающим вершинам, и вдруг, с самого пика, стремительно скатилось в осеннюю прохладу Питера. В душе моей осталось странное чувство неудовлетворенности, как если бы отпуск против моей воли внезапно прервался по какой-то досадной и пустяковой причине. Виной тому, скорее всего, стала треклятая эпидемия холеры, столь грубо сломавшая наши планы продолжить кавказскую робинзонаду. И вот незаметно прошла пара суетливых пустых недель в Питере, и в душе вновь вспыхнул огонь нетерпения, осветивший некую далёкую и неведомую мне землю, властно призывающую к себе…

И вот уже ветер странствий опять холодит мою пылкую голову. На сей раз Молдавия. А было так. Двое наших ребят, однокашников по Академии, – Игореха Жмайлов и Юрка Кононов – в начале сентября подались в Молдавию, на берега Днестра, в район Тирасполя. Звали и нас с Рыкой. Но мы только вернулись из Дагестана и потому не смогли сразу присоединиться к ним. Но уже очень скоро я пожалел об этом. Ребята писали, что хорошо устроились, сняли комнату в частном доме в небольшой молдавской деревне недалеко от Днестра. Зная ребят, их веселый легкий ироничный нрав, позволявший на все смотреть с мудрым «пофигизмом», их склонность к винопитию, я не выдержал: эх, гулять, так гулять! – взял билет на поезд, быстро собрался и без промедления выехал в Тирасполь.

Саня не смог поехать со мной и остался в Питере. Лёжа на верхней полке с закинутыми за голову руками и глядя в низкий потолок, под стук колёс я вспоминал, как мать в детстве возила нас с сестрой в Молдавию. Смутно, как давний сон, помнился серебристый стремительный и широкий Днестр. В тот год даже кто-то утонул в нем. Большие тенистые фруктовые сады на его берегу, ореховые деревья в саду нашего дома, где мы жили, чей-то страшный рассказ о том, как нашли повешенным на большом дереве одного мужчину, приехавшего с семьей на отдых из Москвы… (В 50-е годы это могло быть делом рук недобитых бандеровцев или лесных братьев.) И вот, 15 лет спустя эта земля опять манит меня, окутывая забытым ароматом солнечной детской памяти. Поезд «Ленинград-Кишинёв» стремительно пересекал русскую равнину и западные районы Империи, тронутые шершавым языком увядания, прозрачный воздух был полон легких незнакомых ароматов молодой осени… Свою долю южной жары и высокогорного загара я уже получил в избытке и потому с облегчением вдыхал этот незнакомый и волнующий эфир легкого сентябрьского увядания. Вот так бы прожить жизнь под стук колёс, каждой клеткой чувствуя гудение пространства и завихрения времени, думалось мне, когда я летел навстречу манящей неизвестности.

Я приехал в Тирасполь под вечер. Сразу на автовокзал. И уже меньше, чем через час, я был в типичном молдавском селении: белёные дома, много зелени. Отыскать адрес моих друзей не составило труда, и вот уже мы обнимаемся в чистом, увитом виноградом небольшом дворике. Радостно было видеть знакомые лица друзей-художников в незнакомом месте… Ребята ведут меня в дом, в свою довольно просторную комнату, которую они сняли. Чисто, опрятно, мило – много ли надо нашему брату-студенту-художнику для полного счастья? Застолье было скромным, но дружески тёплым, под чоканье стаканов с молодым вином ребята делились своими впечатлениями от увиденного здесь, рассказали о радушии хозяев, у которых они покупают в складчину молодое домашнее вино, и кое-какие продукты, я же в свою очередь рассказал о нашей с Рыкой интересной и плодотворной поездке в Дагестан, об увиденном, о нашей работе в разных аулах. Об эпидемии холеры в этих местах пока ничего не было известно. Я расположился в соседней маленькой светелке, такой же чистенькой и опрятной, с одним маленьким окошком, выходящим в сад… Этой ночью я спал как убитый.

Утро встретило нас брызгами осеннего солнца, золотом каштановых листьев, мягким южным теплом, вкусным дымком чего-то аппетитного, долетающего с разных сторон. После утреннего чая решили дойти до Днестра. Взяв с собой папки с бумагой и акварель, мы пересекли главную улицу села и оказались у ограды огромного фруктового сада, тянущегося на километры вдоль берега Днестра. Найдя проход в заборе, мы углубились в необъятный колхозный сад. Был воскресный день, на земле, вдоль бесконечных рядов яблоневых и сливовых деревьев были разбросаны десятки деревянных ящиков, вероятно, для сбора плодов. Такого изобилия румяных яблок и крупных сизых слив на ветках я не мог себе представить. Нежный аромат плодов плыл над нашими головами. Вскоре мы увидели Днестр. Широкая переливающаяся на солнце река несла свои быстрые воды в полукилометре от нас, плавным изгибом устремляясь в голубую даль. Я представил, как красив, должно быть, Днестр в тихую лунную ночь, похожий на гигантскую змею своей мерцающей чешуей, освещённой таинственным светом селены… Какой красивый и необычный пейзаж, какая природная мощь торжествует в этой могучей открывшейся нам панораме, и можно ли привыкнуть к его величавой волнующей красоте? Думая об этом, я уже знал, что никогда не смогу забыть этот торжественный и в то же время мягкий и лиричный волнующий простор, эти задумчивые и плавные берега, окутанные яблочным ароматом… Да, Молдавия неповторима! Ради того, чтобы пережить такие счастливые мгновения, стоило приехать сюда!

Могли ли мы представить тогда, любуясь этой красивой панорамой, какие кровавые события развернутся на этих мирных берегах 24 года спустя, в 1994 году, во время ожесточенной войны националистической Молдовы с ополченцами молодой приднестровской Молдавской республики, как обагрятся людской кровью эти стремительные и величавые воды? И мирная деревня, где мы остановились, окажется в самом эпицентре этой человеческой трагедии…

Мне очень захотелось написать этот небывалый райский фруктовый сад, показать это природное изобилие, эту цветовую щедрость… Не хватало только людей, но на следующий день здесь закипела работа, сад наполнился женскими голосами и словно ожил. Десятки молодых женщин собирали румяные плоды и бережно укладывали их в деревянные ящики. Солнце выразительно подчеркивало пластику молодых женских тел, запуская свои вездесущие лучи в гущу пестрой зелено-желтой листвы сотен яблонь, блистал в прорехах зелени Днестр – во всем этом было столько кипящей жизни и неуемного торжества земной прелести, что я с головой увлёкся живописанием этого праздника жизни. Мне хотелось передать своё настроение восторга и преклонения перед этой земной красотой. В первый же рабочий день я написал три экспромтных акварели в свободной импрессионистической манере. На меня нашло живописное наваждение, я видел все новые и новые выразительные ракурсы и быстро меняющиеся сцены и сюжеты, но не это заботило меня; я изо всех сил старался передать сверкающую симфонию цвета и света, этот свето-цветовой апофеоз счастья. Никогда я не чувствовал такой внутренней свободы и раскованности в работе. Несколько дней я провёл в этих райских осенних изобильных садах, работая с предельным ликующим напряжением. Я совсем не стеснялся этого женского коллектива, каждый из нас был занят своим делом. В обед подходили молодые колхозницы и звали обедать. В саду на освещённой площадке стоял длинный сколоченный из досок стол, за которым помещалось человек двадцать женщин. Одна из них, колоритная повариха, наливала огромным половником полные эмалированные миски обалденного молдавского борща, вкуснее которого я не пробовал никогда в своей жизни. Не успев опустошить свою огромную миску, я видел боковым зрением, как ко мне подбирается пышнотелая повариха со своим половником, чтобы наполнить мне миску вновь… Так продуктивно я ещё никогда не работал. Возвращался домой в конце рабочего дня в ранних сумерках. Друзья мои успевали к этому времени сделать несколько интересных работ. Игореха Жмайлов (Жмайлыч) был старше меня на три года. Будучи опытным акварелистом, он работал не спеша, с особой тщательностью в рисунке и композиции. Каждый сделанный им лист был безупречен по мастерству исполнения и просто превосходен. Акварельные и карандашные портреты его были академически выверены и предельно выразительны. Во всем, к чему прикасалась его рука, чувствовалась блестящая академическая выучка… Юрка Кононов был не менее умелым живописцем, его небольшие этюды маслом, были колористически сложны и добротны по живописи. В них доминировало лирическое начало. Вообще, нам всем неплохо работалось, сказывалась та внутренняя, неограниченная ничем свобода, о которой я писал ранее. Та свобода самовыражения в искусстве, которая без труда подчиняет себе любое безупречное ремесло, превращая вещь в убедительный автопортрет самого автора, что очень ценно.

То долгое лето 1970 года стало для меня огромной лабораторией, этакой персональной мастерской, я как никогда ранее почувствовал в себе именно свободного художника, независимо от натуры способного творить собственный мир и населять его своими эмоциями. Натурная щепетильность и скольжение по поверхности освободили место для личного начала в живописи и рисунке. Все это разбудило во мне художника-творца, создающего не красивости, а нечто неизмеримо большее…

Разумеется, каждый вечер после успешной работы на натуре, мы обсуждали сделанное нами за день, делясь своими соображениями и рецептами мастерства. Эти дружеские обсуждения были очень важны для нас, избавляя от излишней самоуверенности и легкомыслия.

Однажды не очень поздним вечером я возвращался из местного магазина, где пришлось отстоять небольшую очередь, чтобы купить буханку белого хлеба. Я шёл по нашей улице, где почти у каждых ворот можно было видеть стул или табурет, на котором стоял стакан с прикреплённой надписью «Вино». Так здесь повсюду продавалось на розлив молодое красное вино нового урожая. Внезапно за моей спиной раздался приятный женский голос:

– Эй, красавчик! А можешь нарисовать мой портрет?

Такая неожиданная бесцеремонность заставила меня обернуться. За мной шла молодая женщина довольно приятной наружности. Смуглая, крепко сбитая, фигуристая, темноволосая. Настоящая молдаванка… Черты её лица странным образом напомнили когда-то знакомую женщину… Кого же? Память неожиданно вытолкнула единственно правильный ответ: ну, конечно… Мария! Женщина, как две капли воды была похожа на мою рижскую знакомую Марию, с которой я познакомился в начале этого лета в Риге. Если б только познакомился… Я вздрогнул от неожиданности: тот же тип лица, волосы, чуть насмешливый взгляд карих глаз с поволокой. Все это я успел заметить за какие-то доли секунды. Это ошеломило меня. Сами собой прозвучали слова:

– Почему нет… Если найдёте время попозировать, – нарисую…

– А если прямо сейчас? – приятный голос звучал уверенно, не оставляя сомнений в решимости осуществить задуманное. – Вот мой дом! Милости просим… Я вас приглашаю…

Твердость намерений моей незнакомки понравилась мне. Редкая модель может быть так категорична. Я отбросил все сомнения и принял сие неожиданное приглашение.

Мы вошли во двор типичного сельского дома белёного снаружи, разве что окошки были аккуратно выкрашены в небесно-голубой цвет. Странное приглашение. Женщина… А если муж? А ну, как ему не понравится такой непрошеный визит? Не попасть бы в историю… Но моя спутница, словно прочтя мои мысли, поспешила успокоить меня:

– Я живу одна, не пугайтесь, дочь учится и живёт в Кишинёве.

– А как же ваш муж?

– Мужа нет, он умер два года назад, утонул в Днестре…

Я извинился за свою бестактность.

– Простите, мы даже не познакомились… Меня зовут… – я назвал своё имя.

– Мария… – улыбнувшись, ответила женщина. – Прошу до моей хаты и она широким жестом пригласила меня в дом.

Хата была по-женски чистой и уютной. Ничего лишнего, и все на своих местах. Кружевные занавески, такая же скатерть, тканые дорожки на крашеном полу, фотографии в рамках на белых стенах, цветы на подоконниках… Я чувствовал себя уставшим, и решил, не откладывая, сделать то, о чем меня попросили, – зарисовку с натуры.

– Где бы вы хотели сесть? Может быть вот здесь, под лампой?

Женщина покорно села там, где освещение было наиболее удачным с моей точки зрения. Я достал графит, лист тонированной бумаги нужного формата и довольно быстро набросал портрет Марии. Ещё полчаса ушло на отделку и уточнение деталей. Черты лица у неё были правильными, и мне показалось, что я сделал портрет похожим на модель. Показал его Марии. Она удивилась быстроте, но, похоже, осталась довольна. Я оставил рисунок на столе, подписав его, и уже поднялся, чтобы уйти, но был решительно остановлен хозяйкой:

– Нет, так я вас не отпущу, – засуетилась она, накрывая на стол. – Я хочу вас угостить, и, пока вы не поедите, я вас не отпущу…

Я не стал противиться, чтобы не обидеть хорошего человека, к тому же, действительно был голоден. Не прошло и пяти минут, как стол был накрыт и представлял собой эффектное зрелище. Здесь было то, что мы с друзьями с нашим куцым бюджетом на троих, не могли себе даже представить: свежие овощи, мой любимый болгарский и горький перец, сыр и домашняя колбаса, копченое сало, все очень аппетитное… Пока я разглядывал фотографии на стене, слышал, как на кухне жарится что-то очень вкусное, судя по головокружительному запаху. Наконец хозяйка принесла и поставила на стол большую сковороду жареной картошки. Последней была водружена большая бутыль домашнего вина… Я смотрел на все это роскошное пиршество и не верил своим глазам: откуда такая щедрость? И причём тут я? Не перепутала ли она меня с кем-то?

За разговором выяснилось, что Мария, находясь в колхозном саду на уборке яблок, незаметно наблюдала за моей работой и даже дважды заглядывала из-за спины, чего я в творческом раже даже не заметил. Ей понравилась моя акварель, где я изобразил работающих женщин, и она решила тайком наблюдать за моей работой, благо я дал ей такую возможность, проводя в саду по несколько часов в день… Тогда ей и захотелось, чтобы я сделал её портрет, но она все не решалась попросить меня об этом, даже когда мы сидели рядом за обедом в саду, где меня угощали самым вкусным в мире борщом. Приятное тёплое чувство благодарности разлилось во мне: меня оценли… Может ли быть для художника что-либо дороже этого, тем более что мне действительно хотелось превзойти себя. От тёплых слов в мой адрес мне стало легко и непринужденно. Мария с нетерпением ждала, когда я разолью вино по стаканам. Наполнив их до краев, я встал и, вероятно, с глупой улыбкой, пряча своё ликование, произнёс несколько совсем не эффектных, но зато глубоко искренних фраз:

– За наше с вами знакомство, Мария, и за ваш искренний, и надеюсь, не мимолетный, интерес к моему скромному творчеству!

Между тем горячая благодарность к этой щедрой на простые и искренние чувства женщине как-то вдруг переполнила меня до краев, подобно этому душистому домашнему вину, которое пылающим гранатом переливалось в наших стаканах. Мария тоже поднялась и мы, глядя в глаза друг другу, медленно осушили наши стаканы… Мало-помалу легкий хмель овладел мной. Голова закружилась, и в порыве охватившей меня симпатии, мне захотелось узнать как можно больше о судьбе этой внезапно встреченной женщины, возможно, я стал задавать неудобные и смелые вопросы… Отвечая на них, Мария поведала мне довольно грустную историю своей жизни. Родилась она на Западной Украине, где её отец, молдаванин, встретил её мать, работая по найму. Это был 1939 год. Советские войска вошли тогда в эти западные приграничные районы, чтобы присоединить их накануне грозно назревавшей войны. Местное население по-разному встретило Красную армию. Отец увёз свою семью, в которой только что родилась девочка, на родину, в крошечное молдавское село на берегу Днестра, в районе Бендер. Здесь они встретили войну… Немцы очень быстро оказались в их селе. О том, что было потом, Мария говорила, глядя на меня сквозь мутную поволоку слез… Молодого отца, похожего на цыгана, немцы убили в первый же день, мать с крохой на руках чудом спаслась из пылающей деревни. Потом было то, о чем немыслимо вспоминать, да и узнала она об этом много позднее от матери, чудом спасшейся с ней в этом убийственном огненном вихре.

Протрезвев и затаив дыхание, я слушал рассказ Марии с напряжённым и цепким вниманием и помню, как во мне подымалась тяжелая волна глубинного родственного сочувствия, грозящая смыть, поглотить в своей глубине все, что мне приходилось слышать и читать страшного об ужасах этой неизвестной мне войны, напрямую коснувшейся и моих родителей, но ещё эмоционально не пережитую сердцем… И вот здесь и сейчас, в этой чистенькой комнате, за этим столом, накрытым для меня, из уст простой доброй, красивой и прямодушной женщины, я узнал такое, что пережил настоящий катарсис и, как свою собственную жизнь и смерть, всем своим существом принял в себя настоящий, оглушающий ужас той кровавой и бесчеловечной войны… Одеревеневший, я сидел облокотясь о стол у пустой тарелки и недопитого стакана с красным, как кровь, вином и обреченно слушал продолжение её обжигающего рассказа.

– Потом, уже после войны, мы вернулись сюда, на родину отца… Как-то устроились, прижились… Помогли дальние родственники отца. Окончила школу в Бендерах… Потом уехала в Кишинёв, окончила педучилище… Направили сюда… Работала, да и сейчас работаю в местной школе. Маму похоронила уже здесь. А два года назад и мужа. Дочка уехала на учебу в Кишинёв. Живет там в общежитии…

Я часто думаю, почему моя жизнь устроена так, что часто ставит меня лицом к лицу с непростыми человеческими судьбами, граничащими с трагедиями, перед которыми бледнеет Шекспир, и кто там ещё… Со временем, я понял почему это отмерено мне… В молодости я был слишком поглощён собой, ставя себя в центр вселенной. Но в какой-то момент моей эволюции, Всевышний остановил меня, сказав: «Посмотри вокруг себя, почувствуй каждого человека на твоём пути! Ты видишь, как в нем все болит, ты видишь, как он немощен и как требует твоего участия. Помоги ему словом, помоги своим делом… Помоги, просто поняв его, как себя». Тогда я понял, что Господь вразумляет меня, посылая Такие встречи… Вероятно у Него на меня были Свои надежды…

Однажды глубокой зимней ночью в Питере, в моей мастерской, в 90-е годы меня разбудил один телефонный звонок. Он был странным, но я сразу понял его промыслительность. Женский голос в каком-то предельном отчаянии, наугад, стал рассказывать мне историю жизни… Просто историю нелегкой жизни, в которой было, поверьте, очень много страшного. Мне сразу стало понятно, что чья-то беспомощная душа сочится нестерпимой болью и просит, молит меня о том, чтобы я хотя бы выслушал её… Я лежал в полной темноте в своей мансарде, держа трубку у уха и видел, слышал, понимал, как корчится эта одинокая душа, набравшая наугад мой номер и, может быть, ища у меня последней поддержки и участия.... А может, уже и не ища… Я молчал, не находя слов… Я слушал, не в силах прервать эту немыслимую невозможную исповедь – крик этой одинокой, брошенной в инфернальный космос бесчувствия женской души, и думал о том, чего же я стою, как человек и как художник, если я пройду мимо такой человеческой боли… Если не смогу понять её и транслировать в своём творчестве на весь этот мир, где торжествующее зло ведёт смертельную войну на выживание с каждым из нас… Со мной, в конце концов… Тот страшный ночной звонок, тот последний, крик «Спасите!» с тех пор навсегда звучит во мне всепроникающим и бесконечным эхом… Может, поэтому я так глубоко чувствую женскую душу…

А тогда, полвека назад, в крошечном молдавском селе, в пустом и опрятном доме, за накрытом столом, я сидел напротив одинокой и сильной женщины Марии и не мог проронить ни слова.

Но надо было уходить.

– А мы с вами соседи, живём через два дома от вас, у хозяина … – я назвал имя нашего хозяина, сдавшего нам две комнаты…

– Я знаю… – Мария как-то не то знобко, не то нервно повела плечами. – Дед Михай… Но вы будьте осторожнее с ним. Когда-то, очень давно на селе поговаривали, что он служил при немцах полицаем…

Мария проводила меня до ворот, прощаясь и благодаря за рисунок, виновато промолвила:

– Вы уж простите меня, что пристала к вам со своей просьбой… А ваш рисунок сохраню… Чтобы помнить…

– Спасибо и вам, Мария, за гостеприимство и угощение. Я тоже буду помнить…

Придя домой, я застал ребят за чаепитием, они пригласили меня разделить их ужин, но я, сославшись на то, что меня уже угостили в одном месте чаем, удалился в свою светелку.

В один из воскресных дней мы с ребятами поехали в Бендеры. Нам захотелось увидеть местный базар. Взяв свои причиндалы для рисования, рано утром на автобусе мы отправились в сей город. Переезжая Днестр по мосту, невозможно не залюбоваться открывшейся панорамой. Неширокий Днестр был удивительно красив, серебрясь под утренним солнцем, впереди разноцветной мозаикой крыш красовались Бендеры, колоритный город с древней историей в восточной части Молдавии. История этого города богата драматическими событиями. Город, которому без малого 500 лет, был долгие годы под турками и румынами, входил в Молдавское княжество, позднее, в результате кровопролитных войн с Турцией – в Российскую Империю в составе Бессарабии. Здесь в 18-м веке умер и похоронен бежавший после Полтавской битвы вместе со шведами и самим Карлом Двенадцатым гетман-предатель Иван Мазепа. Здесь неоднократно бывал Пушкин, встречавшийся со 132-летним участником Полтавской битвы и пытавшийся разыскать могилу Мазепы… Осенью 1940 года румынская часть Бессарабии была присоединена к СССР. В годы оккупации фашистами город стал местом уничтожения еврейского населения, которого здесь было традиционно много.

Все это я узнал значительно позднее, уже в эпоху Интернета, а тогда, в сентябре 1970 года, город выглядел неважно, грустно, по-советски провинциально, скорее, отпугивая этой провинциальностью. Приехав в Бендеры, мы узнали малоприятную новость о том, что эпидемия холеры добралась и до этих мест. Недалекие отсюда Одесса и Кишинёв, где мы планировали побывать, уже были на карантине. Похоже, второй раз за это лето на моем пути встает призрак этой давно забытой, но грозной беды, наводившей ужас ещё на современников Пушкина. Все это не прибавило настроения. После идиллической сельской уединенности, к которой мы привыкли, Бендеры не вызвали в нас прилива энтузиазма. Поэтому, недолго потолкавшись на местном базаре – шумном, пыльном, пестром, но малоинтересном, мы, изрядно уставшие, голодные и разочарованные, поспешили вернуться восвояси.

Через пару дней вечером, придя с этюдов, я почувствовал себя плохо. Вскоре появился жар и сильная головная боль. Не знаю, как я дотянул до утра. Но утром все же пришлось вызывать «скорую». Осмотревший меня пожилой врач вынес вердикт: больница, причём немедленно. Так я оказался на больничной койке в Бендерской инфекционной больнице. Это были не лучшие для меня дни лета. Холера догнала-таки меня, дав серьёзный шанс задуматься о многом, что прежде находилось как бы на обочине моего сознания. Я лежал один в пустой палате и за неделю моего вынужденного затвора передумал о многом, из того, что не было осмыслено ранее или опрометчиво забыто. Каким-то образом в мои руки попала небольшая книжечка лирических стихов венгерского поэта Габора Гараи, ставшая моим утешением и спасительной панацеей от уныния. Она буквально спасла меня. Дни в моем заточении нудно тянулись, тревожа пугающей неопределенностью исхода. Два раза меня навещали ребята, причём, однажды принесли передачу от Марии. В ней было кое-что из съестного и небольшая трогательная записка. Все это здорово поддержало меня, и вскоре, совершено неожиданно, я был выписан. Так негаданно началась и внезапно закончилась моя бендерская холерная эпопея. Думаю, что Всевышний отпустил мне грехи и сделал так, что худший диагноз не подтвердился, но все же я благодарен Ему за то, что мне пришлось пройти через это испытание, позволившее оценить многие важные вещи… На наших глазах мягко истаивал печальный южный сентябрь, ласковый, но печальный, закрывший перед нами двери туда где, я уже никогда не побываю…

Пройдёт целых полвека, за которые мне суждено будет увидеть много разных удивительных мест на необъятных просторах нашей необъятной советской Родины, будет много встреч и расставаний, настанет роковой момент нашей общей Истории и жизни, когда мать-Родина, породившая и взрастившая нас, будет безжалостно растоптана полчищами новых гуннов, националистов всех мастей и рас, лишенных чувства Родины, сострадания и подлинной любви к Отечеству. Я не смогу уже так легко и незатратно передвигаться по её больному, изодранному телу, но тот печальный сентябрь навсегда отложится на сердце грустной солью невосполнимой утраты чего-то невыразимо, мучительно родного, что мы не смогли сберечь и сохранить, как самое ценное в этом мире… Бесценность каждой, единственной и неповторимой, человеческой жизни… Интуиция меня не подвела – именно на этих прекрасных и вечных берегах, среди этих цветущих яблоневых садов прольётся первая густая кровь братоубийственной войны… И тихий задумчивый Днестр, обагрившись ею, понесёт её до самого Черного моря… Может, потому так и печалилась моя душа, что чувствовала, что навеки прощается с тем, что стало нам дорогим и близким, словно навеки остановившимся временем наших беззаботных радостей и надежд…

Пряча от себя нашу печаль, мы возвращались в Питер в пустом и обшарпанном плацкартном вагоне поезда «Кишинёв – Ленинград»… Так завершилось для меня то бесконечно долгое лето 1970 года, вобравшее в себя двадцатидвухлетие моей незаметной и неприкаянной жизни будущего художника и пока не состоявшегося человека…