Посвящаю моему институтскому другу, художнику Александру Рычкову-Галактионову

Середина лета 1970 года была для нас с другом началом интересного и непростого путешествия по Дагестану. Мой заинтересованный читатель помнит о моей любви к Кавказу, помнит мои воспоминания о странствиях по Абхазии, Грузии и Осетии, состоявшиеся ещё по окончании первого курса Академии. Побывать в Дагестане было моей давней мечтой. В решающей степени на неё повлияла поэзия Расула Гамзатова, Сулеймана Стальского и других дагестанских поэтов, которых я открыл для себя ещё на первом курсе института. Они разбудили во мне жгучий интерес к «стране гор и горе языков». Ну, и, безусловно, Лермонтов: «В полдневный жар в долине Дагестана…». И когда я дошёл до «точки кипения», я подбил на эту поездку моего друга Сашку. И вот, взяв билеты на поезд до Краснодара, облачившись по-походному, с рюкзаками за плечами и папками наперевес, мы начали наше бесстрашное и в чем-то авантюрное предприятие. План был такой: доехать до Махачкалы (город Махача), далее – отправиться высоко в горы, в Хунзах, затем на малую родину Расула Гамзатова и легендарного вождя ожесточенной борьбы за независимость Дагестана в 19-м веке имама Шамиля, и дальше – по обстановке.

Поздним вечером приехав в Махачкалу из Краснодара, мы из соображений безопасности решили заночевать в палатке на берегу Каспия. Ночь, довольно бессонную, мы провели под шорох каспийских волн, дыша тёплым соленым ветром, дующим с востока, с жарких Кара-кумов. Утром мы выехали в горы. Маленький пузатый автобус, долго и трудно вез нас по горному серпантину все выше и выше, мимо головокружительных горных пейзажей. Признаться, это было довольно страшно: справа – пропасть, слева – уходящая в небо скала. И так большую часть пути… Палки с белыми тряпками на обочине, на краю головокружительного обрыва, молча, но красноречиво, указывали о страшном конце чьих-то жизней… Но мы выдержали с Рыкой это чертово колесо, поднявшее нас в заоблачные выси…

И вот оно, то самое головокружение настоящих гор, от которых многие готовы свихнуться! Да, это и впрямь круто!

Что представляют из себя восточные склоны главного Кавказского хребта? В самой высокой части, куда мы добрались, это титаническое нагромождение диких, взмывающих со всех сторон неприступных скал, рассеченных глубокими ущельями, на дне которых бегут быстрые холодные потоки, сбегающие с вершин этой отдаленной от всего живого безбрежной горной страны… Это страна горцев – суровых, замкнутых немногословных людей, живущих по законам шариата, как и сотни лет назад, с небольшой поправкой на время. Это аварцы – один из многочисленных этносов, живущих столетиями в этой пустынной части Большого Кавказа. Это люди: древние старики, молчаливые мужчины, ещё более молчаливые женщины, издревле ценящие силу, мужество, смелость и простодушную добросердечность. Мы с Сашкой, забравшись столь далеко и высоко и войдя в быт этого народа, считались, по законам гор, гостями. Тогда, 50 лет назад, мы чувствовали, что постоянно находимся в фокусе внимания коренных жителей этих диких мест. Историю борьбы горцев с русскими никто не мог отменить, она на генетическом уровне, в родовой памяти передавалась из поколения в поколение. Ловя на себе напряженные взгляды из-под черных мохнатых бровей, мы кожей чувствовали, как в головах, увенчанных белыми бараньими шапками, сами собой возникали вопросы типа: «А что нужно здесь этим двум светловолосым русским, странного вида, столь отличающимися от нас, коричневых от загара и черноволосых?». И то сказать, Сашка ещё перед поездкой сюда, по моему совету, обрился наголо, отпустил бороду и, прикрыв голову легкой белой шапчонкой с козырьком от палящего солнца, был похож на странного, ненастоящего горца. Но все это нас не остановило, жажда узнавания и чисто художественный интерес были сильнее любого страха. Да и наш в целом миролюбивый вид художников с папками в руках, вероятно, внушал некое доверие. Вот с таких мыслей начиналась наша аварская Одиссея лета 1970 года.

Прибыв в древний аул Хунзах, центр большого высокогорного района, а некогда столицу аварского ханства, мы остановились в местной гостинице для приезжих, одноэтажном сооружении из глины и досок, состоящем всего из двух скромных маленьких комнатушек с одним окошком в каждой. Не зная языка, мы, тем не менее, сумели внушить хозяйке, что мы художники из далекого Ленинграда, показав в подтверждение наших слов и жестов, свои командировочные предписания, скромные бумажки с круглой фиолетовой печатью Союза художников СССР. С этого момента, я думаю, все жители аула уже знали, что мы художники из самого Ленинграда, приехали «снимать планы», как говорил в таких случаях один знакомый художник. Об этом узнали даже местные собаки, устроив по этому случаю ночью бесконечный охранительный концерт прямо под окнами нашего жилища, что привело к первому серьезному происшествию прямо на старте нашей экспедиции.

Сверхэмоциональный Сашка, не в силах вынести бесконечный собачий лай, рывком распахнул окно и, намереваясь отогнать заходящихся в лае собак, вывалился в темную ночь и повредил плечо. Под утро плечо опухло и сильно болело. Пришлось искать врача, чтобы облегчить боль и осмотреть моего друга. Впрочем, довольно быстро с помощью нашей хозяйки мы нашли местного фельдшера, который взялся осмотреть Сашку. Он привёл нас в свою скромную амбулаторию и, констатировав у моего друга подвывих плеча, оказал ему всю необходимую помощь, прибегнув к довольно решительным и болезненным манипуляциям. Между прочим, фельдшер оказался праправнуком храброго наиба Шамиля самого Хаджи-Мурата, героя повести Льва Толстого «Хаджи-Мурат». Помню, это произвело на нас сильное впечатление…

Мы с огромной радостью, переходящей в восторг, творчески «осваивали» Хунзах и его окрестности. История Аварии и этих мест была потрясающей… Именно удивительным мужеством и стойкостью горцев-аварцев в этих легендарных местах была фактически разгромлена армия Персидского деспота жестокого Надир-шаха, «бича Вселенной», пытавшегося покорить Дагестан в 1741-1745 годах. Имена Чупалава Хунзахского и Ахмед-хана Мехтулинского, предводителей объединённых сил дагестанцев, вошли в предания, легенды аварского эпоса. Именно здесь, в этих труднодоступных местах Дагестана, в Согратле, в сентябре 1741 года и соседнем Андалале было положено начало конца Персидскому нашествию с целью покорения всего Дагестана. Обо всем этом я узнал значительно позднее из разных источников, интересуясь историей освободительной борьбы горцев за свою независимость, а тогда мы просто полной грудью дышали чистейшим, чуть сладким горным воздухом, восхищаясь небывалой красотищей этих библейских мест.

Однажды в солнечный прохладный день, сидя на краю скалы, обрывающейся в глубокую пропасть, мы с Сашкой вздрогнули от сильного порыва ветра. Не сразу поняв, откуда он дует, мы неожиданно увидели двухметровые распростертые коричнево-бежевые крылья огромного орла, взлетевшего из гнезда, расположенного под нами и, грозно очертившего полукруг у нас над головами. Вероятно, мы спугнули своим присутствием прекрасную орлицу, обдавшую нас воздушным вихрем своих могучих крыльев. Я отчётливо запомнил навсегда горящий желтым огнём глаз этой удивительной гордой птицы, ставшей символом независимости и грозной свободы. Впоследствии, много раз изображая её на российских флагах в своих оформительских работах, я всегда вспоминал нашу первую встречу с этим живым символом в дикой природе, в заоблачных высях легендарного Хунзаха. Разумеется, мы жадно рисовали все, что попадалось на глаза и впечатляло нас. Горцы относились к нам по-доброму, не особенно удивляясь нашему ремеслу, позволяя нам входить в их жилища и дворы.

Пробыв в Хунзахе несколько дней, мы покинули его и выехали в древний лезгинский аул Гуниб, Родину Шамиля, с которым связаны многие события в истории Дагестана, в том числе окончание Кавказской войны и пленение Шамиля генералом Барятинским.

Все та же извилистая горная дорога, но с ограниченным обзором. Нижний и верхний Гуниб – впечатляющее горное селение с древней историей, с руинами крепости, с сверкающей на солнце глиной многочисленных домов-саклей, ступенями, ярусами возносящих себя к небу. Удивительно, как приспособились люди к непростой жизни в высокогорье, где только камень с бьющими из него родниками и необъятное небо. Никаких удобств в привычном понимании. Хворост для очага надо добывать вручную, на собственном горбу или на ослах доставлять его в дом. Воду от родника тоже надо носить на себе в длинных кувшинах. Это обязанность женщин, всю жизнь проводящих у домашнего очага. По воскресеньям – мечеть с взывающим с минарета к намазу муллой, базарная площадка с её пестрой суетой. Что принесла в эти места Советская власть? Очень немногое, но все же что-то принесла, например, кинопередвижку… Но и в целом, и в основе своей, вековечный уклад не изменился… Нравы, обычаи – все те же, что и 200-300 лет назад. Женщина полностью зависима от этих обычаев. Набеги ближних соседей, правда, прекратились…

Сейчас, когда пишу эти строки по прошествии полувека, я могу сформулировать для себя свои мысли о тех изменениях, которые произошли в результате известных тектонических процессов, коснувшихся своей жесткой стороной всех народов, в том числе коренных жителей Дагестана. Как это отразилось на них? В силу устойчивых семейно-родовых укладов и известной религиозности, они оказались более устойчивыми ко всему негативу, принесенному половодьем перемен. Имеет ли место известное раскрепощение?

Имеет, но, полагаю, это, скорее, некая новая форма кабалы. Зависимости от денег, от отравляющего влияния так называемых столиц, в свою очередь, отравленных западом с его культом ложной свободы. Противостоять этому трудно, и хватит ли силы и мудрости кавказских народов отстоять свою идентичность и своеобразие, не клюнуть на эту отравленную приманку? Иногда я встречаюсь в Питере с дагестанцами, молодыми врачами, окончившими российские ВУЗы. Что сказать? Довольно неглупый народ, хорошо говорящий по-русски, живой, мотивированный, многие из них как бы зависли в большом городе, но мечтают вернуться на историческую родину и служить ей. И это правильно. Пополнять собой эксплуатируемую армию обслуги в большом городе или по всей России, по-моему, ниже гордости выходцев из Дагестана. Ну, не торговый это народ! И лучшее, что они получают в России, важно нести в свой многонациональный народ – особенно культуру и образованность…

Но вернёмся на полвека назад в то наше жаркое дагестанское лето 1970 года. Мы молоды, нам по 22. Сильны и выносливы: Саня – перворазрядник по боевому самбо, я как раз научился креститься пудовой гирей, ноги обгоняли наши быстрые мысли и идеи. Но главное – влюбленность в этот многоликий мир, населенный яркими и удивительными людьми, по-своему выразительные черты которых, их быт и труд, хотелось обязательно запечатлеть на бумаге. Это давно стало нашей страстью, нашим наваждением, смыслом нашей жизни… Все остальное служило и подчинялось этой страсти… Много позднее, думая на эту тему, я стал оценивать все сделанное мной за полвека как летопись жизни человечества во всех его проявлениях в неповторимых декорациях жизни. Такая мысль как бы оправдывала мою собственную жизнь, уподобив её жизни вдохновенного летописца… Нет, мы не были банальными туристами-ротозеями, рыщущими за всякого рода необычными объектами и тупо фиксирующими их на фотопленке и в своей безразмерной памяти, мы были именно охотниками за человеческими душами, ловцами этих душ, одухотворявших и придававших смысл всякой телесной скорлупе…

Это мы понимали уже тогда.

Поэтому, особенно не задержавшись в Гунибе, мы, по совету местных горских старейшин, отправились пешком в древний аул Согратль. Почему туда? Красивое название, да и хотелось пожить подольше и поработать более основательно. Мы вышли на рассвете, навьюченные нехитрой поклажей, нам предстояло пройти около 9 километров по горным дорогам, кое-где спрямляя путь, и важно было пройти большую часть пути по холодку.

Был воскресный день конца июля. Надо ли говорить, как красивы совсем не картинные дикие горы Аварии в этот рассветный час. Нежное тепло ласкало наши начинавшие покрываться горным загаром лица. Двигаясь по горному плато напролом, порядком устав, мы были на подступах к аулу Чох. Внезапно я увидел почти сросшееся с камнем плато боевое каменное ядро… Да, это было настоящее ядро, коим наверняка стреляли из пушек, но когда? Судя по его уж очень старому виду, ему не менее 110 лет. Значит, оно лежало здесь со времён кавказской войны 1860-х годов… Вот это находка! Но увезти с собой в Питер точно невозможно, слишком тяжёлая ноша. Подходя к древнему аулу Чох, ещё издали мы увидели поразившее нас зрелище: на склоне горы были видны десятки человеческих фигур в белых одеждах. Подойдя ближе, мы увидели мусульманское кладбище и на нем десятки людей, вероятно, поминающих своих умерших близких… Это было печальное зрелище.

Стоял полдень. Горное солнце пекло невыносимо, и вид у нас был весьма вымотанный, позади остался трудный путь по голому высокогорному каменному плато под жестоко палящим солнцем, вдобавок, очень хотелось есть. Я посмотрел на Санька: лицо его было черным от загара и предельно уставшим. Наверно, так же выглядел и я…

Вдали маячил неизвестный нам аул, как соты, по склону карабкались десятки домов с плоскими крышами, стоящими друг на друге. На пределе сил, измученные долгим переходом по едва знакомой горной местности, голодные и мечтающие о спасительном отдыхе и глотке ледяной воды, мы вступили на каменную улицу аула и, еле передвигая ноги, пошли по ней в надежде отыскать пристанище и отдохнуть. Между тем, аул казался вымершим, нам не попалось ни одной живой души… Неожиданно из каменных ворот одного из домов молча вышел почтенный старик, по виду старейшина, и, когда мы поравнялись с ним, он приложил обе ладони к своему иссохшему лицу и, словно прошептав какую-то молитву, молча остановил нас и таким же молчаливым, но непререкаемым жестом пригласил войти во двор… Вступив вместе со стариком в каменное пространства двора, мы увидели несколько десятков мужчин, в скорбном молчании сидящих за длинным столом, уставленном немыслимыми яствами, от вида которых у нас помутилось в голове… На столе стояли огромные блюда с дымящимся мясом, яркими помидорами и сочной зеленью, там и сям желтели горы золотистого лаваша. Стояли глиняные кувшины с вином. Мы обменялись с Сашкой недоуменными взглядами, не веря своим глазам, когда старик молча указал нам на самое почетное место во главе этого изобильного, как мы догадались, поминального стола…

Большинство присутствующих молча повернулись в нашу сторону. Я уловил на их лицах сдержанную улыбку, притом, что брови их были нахмурены. Кто-то из старейшин поднял свою кружку с вином и, произнеся несколько длинных фраз по-аварски, долго осушал её. После этого поминальное вино пригубили все остальные… Мы тоже припали к своим кружкам с вином… Оно было холодным, терпким, и сразу привело нас в чувство. Беря пример с остальных, скрывая свой аппетит, мы осторожно приступили к трапезе. Ручаюсь, я никогда не пробовал более вкусного мяса… Это была нежнейшая баранина, приготовленная на углях. Её было так много, что мне показалось, что ей можно было накормить весь аул. Мы, не стесняясь, брали большие куски мяса и отправляли их в рот, успевая при этом заедать душистым лавашем и сочными помидорами. Несколько женщин в черном приносили ещё какие-то блюда, убирая тарелки с костями.

Через полчаса мы почувствовали, что усталость начинает одолевать нас, вгоняя в сон. Надо было незаметно уйти, но едва ли это было возможно. В какой-то момент, поднявшись от стола, поклонившись и прижав руки к сердцу, мы подхватили нашу походную амуницию и молча, не привлекая внимания, покинули эту скорбную тризну… Но за воротами к нам подошли женщина в черном и молодой парень нашего возраста и, ссылаясь на приказ деда, предложили остаться на ночлег у них в доме. Мы были в таком состоянии, что отказаться просто не было сил… Нас привели в небольшую чистую комнату с низким потолком, с застеленными свежим бельём двумя кроватями. Умывшись во дворе, скинув свою запылённую одежду у входа в комнату, мы рухнули на мягкие матрасы и мгновенно уснули… Спали мы в ту ночь как убитые… Под утро мне приснился Лермонтов, его кавказские мытарства, в ушах звучал его печальный голос: «В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я…».

Проснулись мы рано, разбуженные резкими криками петухов и блеянием овец. Около получаса лежали, глядя в белёный потолок, не в силах подняться. Я представил себе, что родился и вырос в этом ауле, притаившемся среди угрюмых скал и пустынных нагорий, с детства помогал своим близким облегчать им жизнь, не жалея себя, учился в аульской школе с такими же аульскими детьми, с пелёнок приученными к труду… Интересно, увлёкся бы я рисованием? Смог бы осуществить свою мечту и стать художником? Я вспомнил, что у нас в Академии училось много кавказцев, и все они были очень талантливы, трудолюбивы и скромны, многих я знал в лицо и дружил с ними…

Мою и Сашкину расслабленность прервал негромкий стук в дверь. Это Магомед, так звали вчерашнего парня, пришёл звать нас завтракать. Мы не заставили себя ждать, быстро оделись и вышли во двор, чтобы умыться. День начинался прекрасно. В душу излился ключевой водой такой бурный поток счастья, что захотелось закричать и расцеловать всех, кто попадался на глаза. Есть… Есть настоящее счастье!!! Вот оно: встать поутру в незнакомом, но таком родном тебе доме, умыться родниковой водой, взглянуть в высокое голубое небо, небо Дагестана, и вдруг осознать, что все это подарили тебе люди, ещё вчера не знавшие тебя, а сегодня ставшие тебе родными, более родными, чем самые что ни на есть родственники… Женщина в черном платке (это была тетя Магомеда) подала нам чистые полотенца… Увидев на моем животе шрам от операции, она негромко произнесла что-то по-аварски и слегка, бережно прикоснулась к моему животу…

Пройдёт много лет, полвека, а я и посейчас дорожу тем бесценным подарком, которое преподнесла нам судьба – узнать, почувствовать, восхититься и бесконечно дорожить им, этим уникальным сокровищем человеческой доброты… Вот такой – неброско-сострадательной, сдержанной, но сердечной… Вот что такое горское гостеприимство, и можно ли его забыть? И как тут не вспомнить моего любимого Расула Гамзатова, писавшего о нем так трепетно и проникновенно. Куда-то запропали редкий старинный кинжал работы иранских мастеров, чеканное блюдо из Кубачей, привезённые из той давней поездки, но осталось вот это солнечное чувство тихой сострадательной любви к нам, совсем незнакомым людям из далеких и неведомых краев, и бесконечное тепло этой любви…

Во время завтрака, состоявшего из козьего сыра, лаваша и крепкого душистого чая с молоком, мы поделились своими планами, по просьбе Магомеда, рассказали о себе, показав ему рисунки, сделанные в Хунзахе и Гунибе, расспросили его и о вчерашнем печальном событии, невольными участниками которого мы стали. Оказалось, что это были поминки по его отцу, погибшему два года назад… Магомед рассказал нам немного о своём небольшом ауле. Этот крошечный аварский аул знаменит тем, что здесь родился и вырос Али Алиев, известный всему Союзу спортсмен, чемпион мира по вольной борьбе, и борьба как вид спорта здесь в большом почете, он сам с детства занимается ею… Глядя на этого молодого парня, по сути, 16-летнего мальчика, я удивлялся тому, как слиты, гармонично воплощены в нем лучшие черты горца, как я их себе представлял: физическое совершенство – он был сложен, как греческий бог, – уважение к старшим и вообще к человеку, добросердечие и почитание своего рода и семейных традиций… Все это, вместе взятое, заставляло тайно любоваться им… Я смотрел на Сашку и видел, что он так же, как и я, любуется Магомедом. Кончилось тем, что он подарил ему на память весьма неплохой рисунок.

Но пора было двигаться дальше. Нам нужно было пройти ещё три или четыре километра по плоскогорью, чтобы дойти, наконец, до Согратля. Но и тут Магомед оказался на высоте своего духа: он взялся нас проводить и показать нам самый короткий путь до Согратля. Эту часть пути, благодаря Магомеду, мы прошли без труда, за исключением одного участка, может, ещё и потому, что услышали от него много интересного об истории этих мест, ещё раз убедившись в том, как можно и должно любить свою родину. Я спросил его о Расуле Гамзатове, о том, кто был его отец, и здесь я узнал много нового для себя…

Незаметно мы подошли к Согратлю, уже зная порядочно об этом замечательном месте нагорного Дагестана.

Магомед привёл нас к дверям местной гостиницы, скромного сооружения, состоящего из 3-4 небольших чистеньких комнатушек. Интересно, кто здесь останавливался раньше? Наш молодой друг предложил устроить нас у своих знакомых, но мы отказались. Тепло попрощавшись с ним, мы, разыскав хозяйку гостиницы и поселившись, остались одни....

Согратль… Что это за место, где полтора века до нас учился в здешнем медресе будущий имам Дагестана и Чечни, наводивший ужас на весь Кавказ легендарный Шамиль? Сто тысяч русских сложили свои головы в ожесточенной борьбе с этим тираном, возведенным многими в ранг святого. Его фанатики-мюриды не щадили никого – ни своих, ни чужих.

Могли ли мы с Сашкой полвека тому назад представить себе, чем обернётся уже в наши дни то, что называется «освобождением Кавказа», а также «усмирением Кавказа»? Неужели потоки крови, пролитые здесь, стоили того и другого? Я понимаю и могу оправдать жертвы, понесённые в яростной борьбе с персидскими завоевателями во главе с Надир-шахом, пытавшимся поработить и поставить на колени свободолюбивых горцев в 18-м веке, но стоила ли такой крови не менее яростная борьба с Россией в 19-м веке? Если стоила, то значит ли это, что только пролитая кровь есть синоним, гарантия и оправдание самодостаточной и независимой идентичности? Неужели только слезы и безбрежное горе матерей, детей, стариков, а то и их молчаливая жертвенная готовность умереть за грядущую свободу есть неизбежная плата за неё?

Прошло полвека, и мы видим в наши дни 21-го века, как народы сегодняшнего Дагестана вольготно чувствуют себя на просторах гостеприимной России, ища в ней возможности для собственного образования, труда и прочего… И что-то мы не видим никакого их притеснения. Так, может, все-таки те жертвы оказались напрасными, и Шамиль был всего лишь вульгарным и близоруким националистом, нанёсшим непоправимый вред собственному народу? Но как живуча и неистребима тоска и память по сильной личности, олицетворяющей собой понятие ложно понятой свободы! Свободы, готовой отгородиться от мировой культуры, от эсхатологической участи человека, где бы он ни жил, от его души и лучшего в нем, вдохновленного Всевышним…

Вряд ли мы с Сашкой думали и рассуждали подобным образом, распаковывая наши вещи и движимые настороженным любопытством и неукротимым желанием узнавания нового для себя мира горцев. Кто они сегодня, в советскую интернациональную эпоху их жизни? О чем они думают? Как живут? Как это выглядит на глаз художника? И насколько это будет интересно и важно увидеть там, откуда мы приехали, зрителям и просто русским людям в Ленинграде и Москве? Ведь искусство, культура, как нам внушали в институте, должны сближать народы и сеять семена доверия и дружбы....

Робкий стук в дверь прервал наши рассеянные мысли. В комнату с извинениями вошла молодая девушка, вероятно, работающая здесь, она принесла два махровых полотенца, два комплекта белья и медный кувшин с водой, поставив его в медный таз, стоящий на табуретке. Голову её облегал скромный платок, но смуглое лицо её с опущенными темными ресницами, мы успели это заметить, было по-своему красиво. Типичная горянка, подумалось нам…

– Спасибо… Извините, а как вас зовут? – спросил мой друг, словно находился в Ленинграде.

– Рукият, – ответила девушка приятным голосом. – Я здесь убираюсь, и, если вам что-то потребуется, вы можете обращаться ко мне. Вы к нам в командировку?

– Да… В творческую … Мы художники… Из Ленинграда…

Рукият чуть удивленно приподняла брови. Её непроницаемое лицо осветила робкая улыбка:

– Из Ленинграда… Так далеко… И прямо к нам?

– Нет, сначала мы побывали в Хунзахе и Гунибе… И в Чохе… А оттуда уже к вам… Хотим поработать здесь подольше… Вот он, – Саня показал на меня, – очень любит стихи Расула Гамзатова… Слышали про такого поэта? Он родился в Ваших местах. И нам очень хотелось увидеть эти места. И поэтому мы здесь…

– Конечно, знаем! – оживилась Рукият. – Мы проходили его в школе, а бабушка говорила, что он приезжал к нам.

– Скажите, Рукият, а в вашем ауле есть столовая, где можно поесть?

Мы решили сразу прояснить ситуацию, пользуясь словоохотливостью этой милой девушки.

– Если скажете, я пошлю брата показать, где она находится. Отдыхайте, вы, наверное, устали…

– Спасибо вам ещё раз за вашу заботу, – как можно мягче и улыбчивей почти вместе мы произнесли эти слова благодарности. – Думаем, мы обживемся. Нам ведь не привыкать…

Поняв, что для знакомства достаточно, Рукият оставила нас одних с приятным теплом в душе в прохладной комнате аульской гостиницы для приезжих. Позволив себе выспаться после нашего пешего перехода из Чоха в Согратль, мы решили выйти в люди, предприняв небольшую ознакомительную рекогносцировку на местности. Был конец июля. Непоздний вечер. Солнце клонилось к закату, норовя спрятаться за ближнюю гору. Голубые вечерние тени, перемежаясь с причудливыми пятнами оранжево-розового света живописно преображали каменно-песчаное геометризованное и пересеченное пространство аула, делая его похожим на завораживающую по красоте декорацию, наполненную нежными запахами нагретого за день камня и неповторимыми ароматами налаженного человеческого жилья. Где-то в одном из скрытых двориков этого обиталища змеился вкусный пахучий дымок, исходящий от какого-то вечернего варева. Вот по мощённой плоскими каменными плитами узкой кривобокой улочке, цокая маленькими копытцами, пропылили десятка полтора пепельно-кудрявых барашков, подгоняемых смуглым черноглазым мальчуганом в выцветших шароварах и надетых на босу ногу стоптанных сандалиях. Идя по этому таинственному лабиринту вдоль каменной кладки невысоких стен, мы только и успевали поворачивать по сторонам свои жадные до открытий головы, и ненасытные наши глаза жадно искали драгоценные подробности незнакомой, но столь притягательной в своей вековечной простоте жизни породнившихся с этим каменным миром людей… Игра цвета в заданном «каменном» колорите и чудная симфония запахов, витающих среди этого вечернего покоя, – вот первые неизгладимые впечатления, зазвучавшие в моей душе чудными звуками зурны. Тихая несказанная радость сладчайшим розовым дымом наполнила душу, и мне невольно подумалось, сколько непознанного и навсегда далекого от нас, жителей далеких и скученных городов, счастья и умиротворяющего покоя живёт в этих уподобленных орлиным гнёздам, древних, как мир, человеческих поселениях…

Очарованные увиденным и пережитым, в сгустившихся, бархатных на ощупь, темно-синих пахучих сумерках, умиротворенные, вернулись мы в своё уютное и простое жилище. Войдя в нашу комнату и включив свет, мы обнаружили на столе большой чайник свежезаваренного чая, сахарницу с кусками желтоватого сахара, две пиалы и два тёплых, похоже, только что испеченных лаваша… Нетрудно было догадаться, чьи заботливые руки принесли все это…

Ох, и походили же мы своими молодыми ногами по каменистым улочкам этого горного аула! Вот уж охота пуще неволи… Сандалии наши к концу пребывания в Согратле представляли собой печальное зрелище, ноги каждый вечер гудели ужасно… Разделившись с Сашкой и договорившись встречаться в гостинице, разбредались мы по разным сторонам и уголкам большого аула в поисках мотива, заслуживающего внимания. Тут сказалось ещё одно обстоятельство. Сашка по своим природным часам жаворонок, я же – неисправимая сова. Друг мой вставал с первыми петухами и молча, чтобы не разбудить меня, выступал на свою раннюю охоту. Часто утро до восхода солнца было окутано сплошным облаком влажного тумана. Это очень красивое состояние: седой туман, в котором тонут крыши домов, верхушки чинар, остроконечная кровля небольшого минарета, отроги окружающих гор… Ещё более красивое зрелище, когда облако тумана начинает медленно таять под горячими лучами встающего из-за гор солнца. Вот эти состояния, будучи тонким живописцем, и пытался уловить на этюдах и передать акварелью мой друг по нашей общей заводной профессии. Каждый из нас старался представить увиденное под своим углом зрения и эмоционального восприятия того или иного мотива, часто одного и того же. Мы намеренно поддерживали соревновательный дух, который позволял держать себя в тонусе и побуждал создавать все более интересные работы. Я поставил задачу на месте, в один приём, создавать сразу сложные композиционные листы, завершённые и готовые к экспонированию. Надо сказать, мне это удавалось. Увлечённый этой задачей, я часто проникал, разумеется, с согласия хозяев, внутрь того или иного жилища и находил там интересные сюжеты. Забегая вперёд, скажу, что осенью того же 1970 года нам с Саней предложили устроить нашу выставку «По Дагестану» в стенах Академии, что мы и сделали.

Следует сказать о том, в чем заключается отличие творческой практики первых трёх курсов Академии от творческой командировки, которую мы осуществили по собственной инициативе. В первом случае – это работа в определенном месте и в определенное время в коллективе, по заданной учебной программе с обязательной отчетностью. Здесь есть элемент подневольности. В нашем же случае выбор места, темы и количества времени для выполнения работы полностью зависят от нас (от художников), ибо здесь нет элемента обязательности, и все подчинено свободной воле художника. Одно это прямым образом влияет на вдохновение, а, значит, на результаты работы. Здесь можно экспериментировать, чего ты не можешь позволить себе на академической практике. Именно этими соображениями были обусловлены все мои поездки за время обучения в Академии. Но даже когда я отправлялся куда-либо с целью заработка, со мной всегда была большая папка с бумагой и набор акварели. Со временем я стал все чаще отходить от натуры, перенеся её функцию в область воображения, создания собственной картины мира, где любое «подобие» играет чисто служебную роль, являясь лишь элементом придуманной мной композиции.

Но вернёмся в конец жаркого лета 1970 года в высокогорный Дагестан… Очень колоритны были местные старики-горцы, патриархи своих родов. Вечерами они неподвижно сидели на лавке у ворот одного из домов или на «главной площади» аула – по несколько человек в своих бараньих шапках, облокотившись на палки, и вели свои неспешные разговоры. Выцветшие глаза их, казалось, были устремлены в далекое прошлое, и оставалось только гадать, какая бесконечная вереница событий проходила перед их внутренним взором. Некоторым из них было больше ста лет, и, задумавшись об этом, трудно было себе представить, что самые рассветные их годы прошли в 19 веке… Рисуя их издали, я так и не отважился просить их позировать, боясь вторгнуться в их закрытый внутренний мир и потревожить его своей суетностью… Пугались нашего появления и местные женщины, равно пожилые и молодые, – видимо, срабатывал некий древний закон, запрещающий подымать глаза на посторонних мужчин. Даже чувство простого любопытства было подавлено в них. Зато горские мальчишки с бесстрашным удовольствием сопровождали нас повсюду, где мы устраивались со своей работой. Они проявляли живейший интерес к нашей деятельности, готовы были исполнить любую просьбу, например, принести воды или попозировать. Так и вижу их, облепивших меня со всех сторон, с каким-то благоговейным молчанием следящими за каждым моим движением. Вероятно, и впрямь наше появление в этом отдаленном горном ауле было для них чрезвычайным событием в их небогатой событиями жизни. Я разговаривал с ними, и мне казалось, мы слышали и понимали друг друга. Я вспоминал себя в их возрасте, когда я ещё не знал, как выглядит «настоящий» художник, но в глубине моего маленького «я» уже поселилось некое предопределение, и слепой детской верой в обыкновенное чудо оно неосознанно рвалось наружу…

Вечерами мы раскладывали на полу нашего жилища сделанные за день рисунки и акварели, обмениваясь впечатлениями и дружески оценивая сделанное, радуясь каким-то находкам и удачам друг друга. Иногда очевидицей наших просмотров была Рукият, которая старалась всячески облегчить наш аскетичный быт. Довольно часто она приносила из дома всякую выпечку и то, что, как ей казалось, может нам понравиться, вроде сушеных абрикосов или варенья из горного кизила или вяленое мясо… Замечательная наша Рукият! Как она облегчала нам жизнь, иногда просто своей робкой, но такой светлой и вдохновляющей улыбкой…

Живя и наблюдая мирную жизнь в Согратле, этом типичном аварском ауле, я на многое смотрел глазами моего любимого поэта Расула Гамзатова, глазами его души и сердца, и поражался, как глубоко и проникновенно, с какой теплотой, сочувствием и пониманием непростой жизни горцев, с какой гордостью за них, он писал о своих земляках. Сколько мужественной нежности разлито в его поэзии и прозе, святого сыновнего преклонения перед вековой мудростью предков, их сдержанной добротой и врождённым чувством собственного достоинства. Именно эти черты, восхищавшие большого русско-аварского поэта, я старался увидеть и находил во встреченных мной людях. Более всего меня, тогда совсем молодого и неискушенного грядущими подлостями жизни человека, поразило уважительное отношение горцев к старшим, гостям и просто к «чужим» людям. Они доверчиво и как бы авансом, воспринимали любого пришельца гостем, их безошибочное чутьё искало и находило в человеке только лучшее – встречное добро, поиск защиты и сочувствия… Возможно, это проистекало от пережитых страданий, которые выпали в историческом прошлом на долю этих людей. Они в полной мере, до дна выпили свою чашу страданий, и это сделало их чувствительными к страданиям других людей… Это и есть преображение, как я (только сейчас!) могу это себе объяснить… А тогда я только догадывался об этом на уровне чувств… Но все же, это было уже моим личным открытием.

Сейчас, спустя полвека, глядя издалека, с высоты пролетевшего времени, я вновь убеждаюсь в мудрости, миролюбии и человеколюбии народа, не давшего втянуть себя в кровавую авантюру, затеянную ваххабитами, мечтавшими о новом порабощении Кавказа, унижении и подавлении людей и отторжении их от России.

Так, в трудах и размышлениях, незаметно бежали наши дни. Мирные наши занятия постепенно вызывали сочувствие жителей этого большого горного аула. Они видели, что за нашими упорными упражнениями в рисовании стоит обыкновенный труд, они это уважительно чувствовали и чаще улыбались нам, встречая в том или ином месте аула. Папки наши основательно потяжелели от немалого количества сделанных работ. Прошло две недели нашего пребывания в Согратле. Надо было думать об отъезде. Нам предстояло побывать в ещё одном месте, маленьком ауле Цада, недалёко от Гуниба, на родине Расула Гамзатова, прикоснуться к стенам дома, где он родился и провел своё детство.

Наш добрый ангел Рукият заметно погрустнела, почувствовав, что мы скоро уедем. Расставаться всегда грустно, особенно если ты оставил здесь часть своего сердца. А с нами это было именно так…

Примерно за неделю до нашего отъезда я поймал себя на мысли, что она как-то по-особенному смотрит на меня… Однажды, отвечая на наш вопрос о том, как может сложиться её жизнь в ауле, есть ли у нее какие-нибудь мечты, она, чуть погрустнев лицом, поделилась своей тайной – желанием уехать учиться в Махачкалу. Но, скорее всего, сказала она, это невозможно: её банально не отпустят мать и родственники, связав ранним замужеством… Грустно было нам слышать это печальное признание. И чем могло помочь ей наше сочувствие…

Помнится, я предложил ей написать мне в Ленинград о своей жизни, о том, как она сложится после нашего отъезда, и оставил свой адрес… Забегая вперёд, скажу, что она действительно написала мне несколько раз. Это были искренние трогательные письма, исповеди чистого и безгрешного сердца, прямого и откровенного в своей святой простоте… Когда они временами попадаются мне на глаза в моем архиве, я с грустью вспоминаю строки Роберта Бернса: «В горах моё сердце, а сам я внизу»…

А расставание и в самом деле было болезненным. Как страшно привыкать к тому, что тебе близко и дорого! Здесь самое мучительное расставание…

Как удивительно и предсказуемо символично устроена жизнь! В 1968 году аварский поэт, сын своего отца, тоже поэта, горец Расул Гамзатов, возвращаясь из японской Хиросимы, будучи потрясен признаниями умирающей японской девочки, получил тяжёлую весть о смерти собственной матери. Обе эти трагедии, а также по-новому заговорившая память о погибших в войну двух его старших братьях, побудили его написать стихотворение «Журавли», где образ этой красивой перелетной птицы стал символом неугасимой памяти об утрате самых близких и дорогих людей… А ещё через год это стихотворение-реквием превратилось в знаменитую песню на музыку Яна Френкеля, и за три месяца до смерти пронзительно пропетую (проговоренную!) неповторимым Марком Бернесом. И именно в это время я, студент 1 курса Ленинградской Академии Художеств, совершивший в этот год своё первое большое странствие по Центральному Кавказу, открыл для себя поэтический мир Расула, возможно, услышав по радио эту потрясающую своей пронзительной глубиной печальную песню. А два года спустя, летом 1970 года, подчиняясь неодолимой силе заочной любви к родине Гамзатова, оказался в Нагорном Дагестане… Какая удивительная, почти фатально неотвратимая и прочная нить связала воедино все эти обстоятельства! И более того, двадцать лет спустя, в 1989 году, я создал большой монументальный графический триптих «Хиросима. Мгновение до и мгновение после», вдохновленный стихами одного греческого поэта, образ которого стал центральным в этом реквиеме… Уместно спросить: почему Гамзатов? Ответ: у каждого этически состоятельного человека есть «свой» поэт, писатель, музыкант… И, наоборот, у каждого художника есть «свой» зритель, читатель, слушатель… Я знаю это по себе, это видно даже по моим немногим друзьям в Контакте и зависит от «тонкой струны», по слову моего собрата по творческому цеху, от её синхронного и мелодичного звучания в душе, от редкой и сложной по составу способности к сопереживанию, какой-то эсхатологической влюбленности в конкретного автора… Это и привлекло моё духовное существо к простым, но общечеловеческим и правдивым по интонации стихам, а потом и к самобытной прозе аварского поэта, скромного представителя маленького, гордого народа, веками живущего на орлиных высотах небесных гор… «Журавли»… Скажу больше: трагический посыл этой песни, поразивший меня в 22 года, в дальнейшем необратимо повлиял на все моё творчество. Тема «неумирания», «бессмертной» жертвы, преодоления смерти страданием, незатухающей памяти на долгие десятилетия стала лейтмотивом всего моего творчества и всех мук, которые его сопровождали. Не знаю, видно ли это по моим работам, но говорю, как есть… Как часто мне говорили: зачем это тебе? Эти муки души? Это несовременное и непрактичное блуждание в потёмках заблудившейся свихнувшейся памяти? Выйди на свет! Оглянись! Цветы… Благоухание трав… Летнее небо… Яркая наличная любовь, наконец… Но, выходя в это цветущее поле жизни у себя на Псковщине, я, как приговорённый, видел его осенним, покинутым, сиротски щемящим, переходящим в такое же сиротливое осеннее небо… с убийственно курлычущим клином пролетающих журавлей… И мгновенно в душе происходило (и до сих пор происходит!) нечто подобное короткому замыканию: свихнувшаяся память предательски выталкивает гнетущие, гнездящиеся где-то глубоко под сердцем и растворенные в моей крови воспоминания о некогда пережитой моей матерью блокаде Ленинграда, страшное видение черной обугленной воронки в месте падения самолета, с беспомощным, поникшим лицом моего будущего молодого отца, пилота пикирующего бомбардировщика «Пешки» – этой железной изрешечённой пулями коробки, сбитой немцами в первые дни войны… Видения варварски удушенных мучеников Аджимушкая, оставшихся навеки в этой инфернальной братской могиле, стоны расстрелянных мирных жителей латгальский деревушки Аудрини… Мучеников Саласпилса и четвёртого форта в Вильнюсе… Жуткого красного автобуса, методично увозившего детей-сирот на расстрел в оккупированном немцами Таллине… Боже праведный! Сколько же их, великих и безымянных мучеников той войны, которые распирали мне сердце и душу и требовали – именно требовали! – быть узнанными и оплаканными… И уж точно, поименно незабытыми… Все это происходило далеко от заоблачных высей Дагестана, но почему-то стихи горского поэта, никогда не бравшего в руки никакого оружия, кроме пера, сразили меня своей скрытой болью…

Но все это было позже. А тогда, в моей ранней молодости, стихи Гамзатова заставили меня, может быть, впервые всерьёз задуматься о цене всего и о том, что надо быть готовым заплатить собой за все, что происходит с людьми и этим невозможным миром, исполненным зла и страдания… Но, вероятно, и Любви… На этом пути мне ещё предстояло пройти все отпущенные судьбой испытания…

Уезжая из Согратля, я увозил в своём сердце муку расставания с тем, что мне открылось в этом беззащитном на железных ветрах истории крохотном обиталище гордых и сдержанных людей. Там оставалось тепло их участливых сердец, и то, что мне открылось с потрясающей непреложностью – неделимая соединенность человеческих сердец и мыслей о человеческом братстве, о нашей родственной судьбе на породившей нас всех общей матери-Родине… Эта вера в единение сердец, возможно, была самым большим моим достижением, привезённым из той давней поездки…

Бедная Рукият (кто же ещё!), неумело пряча девичьи слёзы, пошла проводить нас до околицы аула, где нас должен был поместить в своё нутро старый обшарпанный ПАЗик, направлявшийся в Гуниб… И, чтобы не дать лишний повод для пересудов, мы простились с ней на полпути. Оказавшись к середине следующего дня в Хунзахе, мы сразу выехали в аул Цада. Мне было очень важно побывать в родовом гнезде близкого мне по духу поэта и человека Расула Гамзатова, и вот мы с другом стоим на крыше сакли, где прошли детские годы мальчика по имени Расул. Это был дом его знаменитого отца, первого в Дагестане народного поэта. Здесь в далекие двадцатые годы 20-го века будущий поэт младенцем услышал тихие напевы своей матери, склонившейся над его колыбелью. Здесь, в крошечном каменном дворике дома отца, увидел он впервые высокое безоблачное небо Дагестана. Может быть, здесь впервые услышал прощальную мелодию отлетающих журавлей… Я стоял на крыше дома поэта, вдыхая пряный воздух аварского высокогорья, глядя на окружающие, похожие на неприступные крепости, дикие скалы с парящими над ними орлами, на тёплое безоблачное южное небо и думал о судьбе человека, родившегося среди этих пустынных нагорий и неприступных гор, охранявших его с колыбели…

«В горах моё сердце, а сам я внизу…» – писал мудрый Бернс.

Как важно человеку быть преданным своим истокам, пронести сквозь бесконечную жизнь вот этот самый огонёк родного очага… Превратив его в пламя веры в своё достоинство и в лучшую участь человечества. Жизнь заставляет нас, обдирая локти и души в кровь, протискиваться сквозь узкие ущелья тысяч заблуждений и искушений, лгать самим себе, добровольно становясь игрушкой в мозолистых руках неумолимой Судьбы, часто формирующей из нас нечто бесформенное и грубо утилитарное, пытаясь потушить в нас этот огонь веры в лучшего вечного человека… Да, мы горазды заблуждаться, но мужество в том, чтобы вернуться, отыскать свою тропу и начать все сначала… Так бывает в горах, где нельзя ошибиться… Не об этом ли горнем стремлении человека к самому себе и слиянии с Высшим, говорил нам проницательный шотландский поэт Роберт Бернс, которого так часто вспоминал Гамзатов?

Тогда же, в конце августа 1970 года, стоя на крыше сакли поэта, я, вдохновлённый своей смелостью и верой в себя и высокое бескорыстное искусство, был преисполнен самых радужных надежд, и даже песня «Журавли» не так рвала сердце, ещё не испытанное болью разлук и расставаний…

«И в том строю есть промежуток малый – / Быть может, это место для меня…» – так со временем жизнь учила расставаться с иллюзиями, каждому(!) оставляя в итоге ничтожный временной промежуток, который называют сейчас возрастом дожития…

Утро, похожее на детство человечества, разглаживало свои морщины и заново влюбляло нас с Сашкой в этот прекрасный мир. Оно и в самом деле было прекрасным. Вернувшись из Цада в Хунзах и хорошо выспавшись, мы с Сашкой рвались продолжить наш рейд по Дагестану. На сей раз нашей целью был большой и широко известный не только в Дагестане, но и далеко за его пределами, аул искусных мастеров-оружейников и златокузнецов – Кубачи. Мы слышали о нем ещё в Ленинграде, и вот теперь готовы отправиться туда, чтобы увидеть все своими глазами. Путь до него был неблизким, предстояло проехать сотни три-четыре километров на юг республики, к границе с Азербайджаном. Спустившись с гор и добравшись до Махачкалы, мы не стали терять время, и в тот же день автобусом выехали на юг. Низменная приморская часть Дагестана по-своему красива. Дорога бежит вдоль Каспия, дышащего тёплым пахучим морским ветром, справа в отдалении тянется невысокая цепь гор, растворяющихся вдали в сиреневой дымке. К полудню начинает припекать, но в салоне веют приятные сквозняки. Пахнет морем. Минуем Каспийск, затем Избербаш и, наконец, въезжаем в Дербент. Этот древнейший город-крепость уникален в силу своего исторического возраста (ему более двух тысяч лет!) и более чем впечатляющей истории. Его называют воротами в Кавказ, Дагестан и Россию. Здесь в начале 18-го века останавливался Петр Первый, ведя войну с Ираном. Бегло оценив своеобразие этих мест, утром следующего дня мы выехали в Кубачи. В этой части Дагестана исторически живут преимущественно даргинцы – одна из небольших народностей многонационального Дагестана, исповедующих ислам. Что до ислама, то эта религия в целом, конечно, чужда нам, православным, но самое отвратительное, что её обманом используют для достижения политических, агрессивных целей, с чем Россия столкнулась как в своей прошлой истории, так и в новых, не менее варварских ваххабитских формах в 21 веке. Извращая это учение по своему усмотрению, нечистоплотные поборники ислама готовы проливать свою и чужую кровь под знамёнами борьбы с неверными. Священная война – газават – это путь в никуда, здесь можно вспомнить того же Шамиля и его мюридов и их печальный конец в 19-м веке. И другого Шамиля, уже наших дней…

Безусловно, нас более всего интересовал этнографический и культурный пласт. Нам очень хотелось увидеть живое традиционное искусство народных мастеров, как оно возникает под их умелыми руками. Ну, и конечно, понять психологию людей, живущих в этих местах, и все то, что только и может интересовать художника. Тут можно вспомнить Гогена на Таити или Ван Гога в Арле. Необычность, «экзотика» нового материала и его возможная интерпретация словно объединяла нас с этими художниками. Было интересно, как все это могло «заговорить» на листе бумаги под нашими пальцами?

Размышляя подобным образом и любуясь горной дорогой, поднимавшей нас все выше и выше в горы, мы не заметили, как приехали в Кубачи. Что испытываешь, приезжая в новое, неизвестное тебе доселе место? Я рано узнал это щекочущее чувство ожидания чего-то необычного, но при этом так не хочется разочаровываться… Я, правда, всегда считал, что, чтобы почувствовать и пропустить через «эмоцию», должно прожить в том или ином месте достаточное количество времени. Поэтому я так не люблю туристический погонаж с его количеством избыточной информации в единицу времени. Ведь иногда 2-3 незаметные детали могут рассказать о месте больше, чем экскурсионная скороговорка. Оно и с людьми так же…

Но наш случай был особенный. Хотелось и увидеть, и узнать, и нарисовать. По обыкновению, мы остановились в местной «гостинице» для приезжих. К счастью, в это время конца лета из приезжих были только мы, правда, как-то мы заметили человека городской внешности. Это оказался молодой еврей из Москвы, он десятками скупал на базаре старинные кольца и перстни с бирюзой работы местных мастеров, вероятно, для будущей перепродажи… Я заметил одну особенность: в том месте, где жители в той или иной степени причастны к искусству, царит особая атмосфера. Любое творимое искусство сближает, оно гостеприимно по сути. Такая атмосфера окутала нас в Кубачах. Люди здесь были теплы и гостеприимны. Почти каждый дом в этом горном селении представлял из себя мастерскую художника и одновременно музей. Здесь, как нигде, умели ценить искусство и дорожить традициями. Вход в эти домашние музеи был открыт и ничего не стоил для входящего, потому мы получили редкую возможность увидеть тайну рождения настоящего искусства. Описать это трудно, да и бессмысленно. Не хочется разглашать тайну творчества. Но в целом это впечатляюще. Столетиями люди творят здесь красивые вещи: холодное оружие (кинжалы, сабли), чеканные блюда и подносы из металла, ювелирные украшения и многое, многое другое. Удивительно, как под руками мастера оживают сложнейшие растительные и геометрические чеканные узоры на больших круглых медных подносах и декоративных блюдах. Сколько усердия, точности каждого движения руки и безусловного вдохновения требуется мастеру, чтобы металл «заговорил» и стал произведением искусства. Отменное зрелище!

Зачарованные атмосферой созидания красоты, как её чувствовали веками местные умельцы, мы бродили по улочкам этого исторического места и не могли надышаться его воздухом. Кстати, о воздухе. Мы часто забываем, живя в больших городах, что воздух, которым мы дышим, может иметь ещё одно измерение: он является сублимацией памяти и обладает своего рода музыкой всевозможных оттенков и ароматов. Вот этим историческим, цветным, душистым воздухом – ароматом древности мы и не могли надышаться в Кубачах. Помню, мы посетили однажды в воскресный день аульский базар на главной площади. С раннего прохладного утра все ограниченное каменными домами пространство было наполнено красками и звуками удивительного действа. Это было очень красиво, если посмотреть глазами художника. Гортанная речь торговцев – аульчан-кубачинцев и горцев, приехавших из соседних аулов, блеяние овец, мычание мулов, цоканье копыт и гортанные крики детей, старинные ковры, тусклый блеск художественного металла, ювелирные украшения, вязанки старинных перстней с бирюзой, терпкие запахи шашлыка и пряного чая из самоваров, острый запах овечьего сыра и душистого чурека… И все это богатство красок и запахов в обрамлении голубеющих скалистых гор с кружащими над ними орлами в бледно-голубом древнем небе с сияющим нежарким утренним солнцем!

Роскошная картина! Увидеть такое дорогого стоит.

Мы пробыли в Кубачах всего несколько дней, но столько перепало эмоций и восторгов, что их хватило на долгие-долгие годы. И сейчас, спустя полвека, воспоминания тех четырёх дней кружат мне голову и молодят подуставшую душу живительной водой горного источника… Не было у нас тогда фотоаппаратов, да и рисовали мы мало, но зеркало моей памяти навсегда отразило и сохранило эту увиденную однажды вживую неповторимую красоту народного быта такой, какая она есть, а не в витринах столичного этнографического музея.

Очень нам хотелось тем летом побывать ещё и в соседнем Азербайджане, но, спустившись с гор, уже в Дербенте, мы узнали, что в республике неожиданно объявлен карантин в связи с эпидемией холеры, движение на юг, в Азербайджан, невозможно, и нам ничего не оставалось, кроме как взять билеты на поезд и отправиться в Краснодар и далее в свои родные северные края, в Ленинград… Так не по нашей воле закончилась та незабываемая творческая экспедиция в Дагестан в июле-августе 1970 года, оставившая неизгладимый след в нашей благодарной памяти…