Мне всегда было интересно, что чувствовала моя мать, лежа на холодном полу с горстью антидепрессантов в руке и бутылкой вина, чтобы запить их.

Ошеломленная и растерянная, я всегда полагала, что она пытается заглушить боль.

Боль от неудачного брака.

Боль от того, что она не смогла стать матерью для нас с Эйденом на протяжении большей части нашей жизни.

Боль – это все, что она знала.

Каждый раз, открывая бутылочку с таблетками, она давала себе мимолетную передышку, чтобы не чувствовать ничего вообще.

Теперь, когда в мою руку воткнута капельница, а мысли затуманены лекарствами, я понимаю ее отчаяние намного полнее. Боль, которая когда-то поглощала ее, глушили те же препараты, что текут по моим венам.

Это самое дно.

И выхода, блять, нет.

Вокруг меня движутся женщины в масках, явно прихожанки церкви, которые, возможно, видели, как я росла. О чем они думают, очищая мою кожу и усаживая меня в кресло, заставляя бодрствовать, пока какие-то препараты подавляют мое сознание?

Видят ли они изможденную девушку, обезображенную шрамами из-за ее собственного измученного разума?

Или они видят невинную девочку, которая когда-то бродила по церкви с улыбкой, слишком чистую, чтобы оказаться в этом кошмаре?

Пока они наносят тушь и затягивают мои волосы в гладкий хвост, я наконец вижу то, что видят они.

Товар.

Такой же, как они сами для своих мужей.

Одноразовая женщина.

Женщина, которой суждено быть проданной, как чертова свинья.

– Думаю, она готова, – шепчет одна из них, вынимая капельницу из моей руки. – Они ввели ей двойную дозу после ее маленького фокуса.

Две женщины поддерживают меня, волоча по полу в этом облегающем красном платье. Мои глаза встречаются с глазами Ханны, стоящей среди девочек, которых начали готовить. В ее взгляде читается ужас.

Я думала, что найду выход для нас обеих.

Я думала, что вырвусь из этого адского кошмара.

Теперь я сомневаюсь, что удастся когда-нибудь выбраться.

Сдался ли Роман?

Сбежал ли Эйден?

Боже, я надеюсь, что да.

Я все чаще слышу это имя в своих мыслях.

Бог.

До всего этого я никогда не была склонна к молитвам.

Это всегда казалось просто рутиной, а не искренней попыткой обратиться к божественному.

Теперь же я чувствую, что способна только молиться.

Молиться о выходе.

Молиться о смерти.

Молиться о любом избавлении от этих мучений.

Во время прошлых суицидальных эпизодов я думала, что моей боли достаточно, чтобы заставить меня достичь другой стороны.

Теперь я знаю, что всегда может стать еще хуже.

– А что будет после того, как ночь закончится? – вяло спрашиваю я, пока женщины тащат меня за двойные двери в главный храм и направляют в комнату для исповеди.

– Они положат тебя на алтарь и продадут. Что будет потом, зависит от Божьей воли, – шепчет одна из них.

– Так вот что с тобой случилось? – спрашиваю я с горькой усмешкой. – Ты позволила продать себя и быть использованной этими мужчинами?

Женщины замолкают.

– Так было и с твоей матерью, – огрызается одна из них через мгновение.

Мой отец.

Он купил мою мать.

– Что…

– Ты не знала? – одна из них усмехается, в ее тоне сквозит превосходство. – Боже, она действительно оградила вас с Эйденом от правды. Может, сегодня твой отец найдет тебе новую мачеху, – хмыкает она.

Тошнота подкатывает к моему желудку.

Все эти молодые жены, разгуливающие по церкви.

Я всегда думала, что это результат религиозных традиций.

Так же, как армейская база заполнена молодыми женами военных, которые ищут убежища от своих семей.

Я никогда не думала…

– Пора встать в очередь и ждать вместе с остальными, – бросает одна из женщин, впихивая меня в переполненную комнату, где сидят одурманенные дети, одетые так, чтобы произвести впечатление. – Ты первая в очереди, Иден, так что давай, улыбнись.

– Стойте…

Дверь захлопывается за мной, и я колочу кулаками по дереву, сотрясая замок.

Черт.

Я опускаюсь на пол, окруженная десятками страдальческих лиц.

– Почему ты здесь? – спрашивает одна из маленьких девочек, ее глаза полны искренней печали.

– Мой отец плохой человек, – шепчу я. – И он ненавидит меня за то, что я полюбила хорошего человека.

– А хороший человек будет здесь сегодня вечером? – спрашивает девочка, и из моего горла вырывается горький смешок.

– Если да, – шепчу я, – то Бог впервые ответил на мои молитвы.