Голова – словно барабан, в который непрерывно бьют, боль невыносима.

Почему так чертовски больно?

Я переворачиваюсь на спину, хватаюсь за голову, отчаянно пытаясь собрать воедино фрагменты моей разбитой памяти. В голове эхом отдается телефонный звонок матери, ее голос дрожит от страха.

И мой отец. Он схватил ее. Он причинил ей боль.

Мой дом. Я помчалась в свой дом.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает ужасающий образ безжизненного тела моей матери, распростертого на полу. Моя рука тянется к пистолету Романа, прежде чем…

Удар. Отец ударил меня по голове.

Заставив себя открыть глаза, я пытаюсь встать, но тут же сталкиваюсь с холодным металлом. Моргаю, пытаясь развеять пелену темноты, все еще застилающую глаза, и постепенно привыкаю к тусклому, гнетущему полумраку комнаты.

Я ощупываю все вокруг, но мои руки не встречают ничего, кроме металла. И тут меня осеняет: я в клетке.

Собачьей клетке.

Что за хрень?

Я трясу прутья, дребезжащий звук смешивается со слабыми горестными всхлипами неподалеку. Комната освещена лишь мерцающим светом свечей, отбрасывающих беспорядочные тени, которые пляшут по стенам. В воздухе витает затхлый запах сырости и гнили.

Я снова слышу всхлипывания и сильнее трясу прутья, пальцы проникают в щели, пытаясь ухватиться покрепче.

– Здесь кто-то есть? – хриплю я, удивляясь тому, как пересохло у меня в горле.

В нескольких футах от себя я замечаю движение. Другая металлическая клетка сдвигается, и я понимаю, что я не одна.

– Да, – шепчет юный голос, полный отчаяния. – Здесь еще около двадцати человек.

Дети.

Чертовы дети.

Я со всей силы трясу дверцу своей клетки, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то слабое место.

– Все хорошо, милая, – шепчу я, стараясь придать голосу уверенности, несмотря на пульсирующую боль в голове. – Я найду способ выбраться отсюда…

– Ты Иден, – голос девочки дрожит. – Они уже несколько дней говорили о том, чтобы доставить тебя сюда.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я, мой голос едва ли громче хрипа.

– Я… я не знаю, – отвечает она, ее голос заглушают слезы. – Они накачивают нас чем-то из этих прозрачных пакетов, – вяло показывает она, и я, наконец, замечаю капельницы, прикрепленные к ее и моей руке. – Это путает мысли.

Вырвав капельницу из руки, я крепко сжимаю иглу, мои мысли беспорядочно скачут. Мне нужно выбраться, мне нужно…

– Вытащи свою, – настойчиво шепчу я. – Все вы, вытащите их…

– От этого будет только хуже, – тихо отвечает она, в ее голосе слышится страх. – Пожалуйста, просто сиди тихо и слушай…

Я осматриваю себя и с ужасом понимаю, что на мне больше нет одежды Романа. На мне белый медицинский халат. Мое нижнее белье исчезло.

Что, черт возьми, происходит?

– Торги скоро начнутся, – всхлипывает девочка. – Люди наверху обещают, что мы отправимся в место получше этого. Может быть, моя новая семья поможет мне найти маму…

– Наверху? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

Девочка замолкает, оставив меня прислушиваться к приглушенным стонам и всхлипам других девочек в клетках. Мое внимание переключается на отдаленный звук фортепиано, играющего где-то над нами.

Господи Иисусе.

Мы в подвале церкви.

Потянувшись за кольцом Романа в поисках утешения, я обнаруживаю, что его забрали. Они обобрали меня до нитки.

Я снова трясу клетку, замок маняще болтается, но все еще остается вне досягаемости.

– Кто-нибудь из вас хоть раз пытался выбраться? – спрашиваю я.

Молчание девочки говорит о многом.

Эти клетки были рассчитаны на детей, а не на взрослого человека.

Перевернувшись на спину, я прижимаю ноги к дверце и готовлюсь к отчаянной попытке вырваться на свободу.

Собрав все силы, я бью ногами по дверце. От громкого скрежета некоторые девочки судорожно вздыхают.

– Не надо…

Не обращая внимания на ее мольбу, я продолжаю колотить по дверце ногами, вскрикивая при каждом ударе.

– Просто, – кричу я. – Откройся. – Замок гремит при каждом ударе. – Блять!

Дверца со скрипом распахивается, сердце колотится в груди.

Все еще сжимая иглу, я волочу себя по холодному грязному полу. Хватаю первую попавшуюся свечу и, опираясь на стену, заставляю себя подняться. Мерцающий свет озаряет ужасную картину передо мной.

Меня окружают десятки клеток, причем в некоторых из них по нескольку маленьких детей. Они грязные и исхудавшие, их глаза умоляюще смотрят на меня, когда они трут свои лица перепачканными руками.

Все эти дети.

Они были здесь, спрятанные под этой церковью, и никто не догадывался об этом.

Опустившись на колени рядом с клеткой, я отпираю ее и лезу внутрь, прежде чем девочка успевает запротестовать:

– Нет-нет…

Я хватаю девочку за руки, заставляя ее сосредоточиться на мне.

– Эту капельницу нужно вынуть, а потом найти способ выбраться отсюда, – свирепо шепчу я. – То, что они вливают в тебя, не поможет тебе вернуться домой к матери. Мне нужно, чтобы ты помогла мне сейчас. Как тебя зовут?

Она колеблется, но потом встречает мой взгляд.

– Ханна, – шепчет она, ее голос дрожит.

– Хорошо, Ханна, я собираюсь вынуть это, – говорю я, осторожно вытаскивая иглу капельницы из ее руки. Она вздрагивает, и я поражаюсь темным кругам под ее глазами.

Как любящий Бог может допустить такое?

Где мой знак верить в Него?

Я отбрасываю капельницу в сторону, сжимая в руках иглу. Я твердо решила вытащить Ханну из этой клетки и найти способ сбежать.

– Хорошо, Ханна, мы вытащим тебя и других девочек отсюда…

Внезапно дверь со скрипом открывается, и свет разливается по лестнице в нескольких сотнях футов от нас.

Ханна прикладывает палец к губам, показывая, чтобы я замолчала и вернулась в свою клетку.

Я качаю головой, не давая ей открыть клетку, и вжимаюсь в тени, надеясь, что они достаточно хорошо меня скрывают.

Две огромные фигуры спускаются по лестнице с фонариками в руках, обшаривая самые дальние от нас клетки.

– Все они здесь? – раздается угрожающий голос моего отца.

Мерзкая свинья.

– Да, все…

Отец Кевин.

– Мы должны успеть отмыть их всех сегодня вечером, когда они оклемаются от капельниц. А завтра мы их покажем и наконец-то получим деньги, – голос Кевина полон жадности.

Мерзкие твари.

Их фонарики устремляются в мою сторону, и я прижимаюсь к стене, мое сердце колотится, пока я наблюдаю за тем, как Ханне снова ставят капельницу.

Ее страх прямо-таки осязаем.

– Подождите, – шипит мой отец. – Неужели… Клетка моей дочери открыта?

Я задерживаю дыхание, глядя на лестницу. Я могу убежать. Я могу…

– Где она, черт возьми? – кричит Кевин, грохоча клеткой Ханны.

– Я не знаю…

– Не ври мне, мать твою! – рычит мой отец, пиная клетку с такой силой, что голова Ханны ударяется о стенку. – Не смей врать мне сейчас, блять!

Я бросаюсь к отцу, сжимая в кулаках иглы. Со всей силы я вонзаю их ему в бок, забираюсь на спину и выдергиваю, а затем вгоняю обратно. Я кричу изо всех сил, отталкивая Кевина и готовясь снова вонзить иглы.

– Это, блять, за мою маму! – кричу я за несколько секунд до того, как вонзить эти грязные иглы в яремную вену моего отца. – И это за всех этих детей…

Боль охватывает меня, когда меня дергают за волосы и я падаю на холодный пол. Удар выбивает воздух из моих легких. Задыхаясь, я чувствую, как что-то холодное прижимается ко лбу, заставляя меня опуститься.

– Ты гребаная сука…

– Заткнись, Дэвид. Мои родители платят тебе не за то, чтобы ты допускал подобные промахи.

Что-то холодное, металлическое прижимается к моему лбу.

– Л-Лука? – шепчу я, узнавая голос и чувствуя вес пистолета.

– Привет, ангел, – шипит Лука, его тень нависает надо мной.

Мой взгляд падает на кольцо Романа, свисающее с шеи Луки, издевательское напоминание о том, что у меня украли.

– Лука, что, черт возьми, ты делаешь…

– Да ладно, Иден. Теперь мы можем быть честны друг с другом, – говорит он и в его голосе звучит злость. – Ты трахаешься со священником. Я пытаюсь дать тебе выход, сделав моей. Очевидно, ты предпочла трудный путь, – усмехается он, проводя рукой по моему бедру. – Не думаю, что мне когда-либо приходилось платить так много за женщину, которую я так сильно хочу, – бросает он.

– Убери свои гребаные руки…

– А, – перебивает Лука, сильнее вдавливая пистолет в мою голову. – Я уверен, что вы со священником занимались всякими непотребствами. Не то чтобы я был ханжой, но в патроннике есть патрон, Иден. Уверен, что с тобой не так весело, когда ты труп, – холодно говорит он. – Так что лежи на земле и слушай.

Я остаюсь неподвижной, а мой отец теперь держится за бок, его лицо искажено яростью.

– Где твой брат, Иден? – требует отец,

Я плюю на его ботинки, на моем лице появляется вызывающая ухмылка:

– Да пошел ты…

Лука ударяет стволом пистолета по моей челюсти, а затем берет меня за подбородок, его прикосновения болезненны и агрессивны.

– Ну же, Иден, неужели так трудно сотрудничать? – дразнит он, его рука движется выше по моей ноге.

– Перестань, блять, трогать меня…

– Тогда скажи ему, где твой брат, – огрызается Лука. – И больше с тобой ничего не случится.

– Гори в аду, – огрызаюсь я.

– Отлично, – вздыхает Лука со зловещими нотками в голосе. – Я должен был догадаться, что ты предпочтешь боль.

Он хватает одну из выброшенных игл и, удерживая меня ногами, прижимает пистолет к сердцу. С грубой силой он проводит иглой по моему бедру. От жгучей боли я кричу, но мои крики заглушает его рука, зажавшая мне рот.

– Я уверен, что Роман с ее братом, – шепчет Лука. – Позвони на новый номер Эйдена. Он есть в моем телефоне.

Я качаю головой, отчаянно пытаясь отвлечь внимание отца.

– Не надо…

– Закрой рот, – огрызается Лука, его рука скользит в опасной близости от того места, к которому я отчаянно не хочу его подпускать. – Или я сделаю так, что твой первый раз со мной будет на холодном полу подвала.

Я закрываю рот, пока мой отец говорит с кем-то по телефону, включив громкую связь.

Лука наклоняется ко мне, его дыхание обжигает мое ухо.

– Дополнительная мотивация для любовничка.

Ужас душит. Пальцы Луки проникают в меня, заставляя крики вырываться из моего горла, дикие и безудержные. Его вторжение – это надругательство, которое усиливает мой ужас и беспомощность.

Я плачу до тех пор, пока не могу больше плакать, агония не прекращается, пока его пальцы продолжают проникать в меня.

– Ему нужно услышать ее голос, – шепчет Кевин. – Прекрати то, что ты делаешь.

Рука Луки остается над моим ртом, когда он неохотно убирает пальцы, мое тело содрогается от потрясения.

– Говори, сучка, – требует отец, держа телефон возле моего рта.

Лука убирает руку, прижимая пистолет к моей голове, его пальцы все еще источают мой запах.

– Р-роман? – задыхаюсь я, глядя на нависших надо мной мужчин.

– Иден? – его голос, как спасительный луч во тьме, доносится до меня.

Это он.

Это правда он.

– Ты в порядке…

– Роман, я не хочу быть здесь, – всхлипываю я, мой голос срывается. – Пожалуйста…

Отец отвешивает мне резкую пощечину, заглушая мои мольбы.

– Пора спать, – шипит Лука, в его голосе звучит жестокое обещание. – Когда ты проснешься, ты будешь моей, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Пока мой отец и Кевин уходят, издеваясь над Романом по телефону, Лука заталкивает меня обратно в клетку. Он втыкает шприц в мою ногу, нажимая на поршень с безжалостной уверенностью.

В глазах мутнеет, темные пятна затуманивают зрение, тело становится все более тяжелым и невосприимчивым.

– Спокойной ночи, ангел, – издевается Лука. – Это последний раз, когда ты слышишь голос Романа.

Я лежу, и боль пульсирует во мне, каждый удар сердца напоминает о моей беспомощности. Я с трудом держу глаза открытыми, цепляясь за угасающее эхо голоса Романа, мою последнюю надежду.

Весь свет померк.

Бог снова отверг мои молитвы.