Милая моя Тереза, я дьявольски скучаю по тебе. Лежу в кровати, глаза распухли от слез. За окном бушует гроза, небо пронзают яростные летние молнии.

Сегодня я брожу по улицам в поисках тебя. Я заглядываю в лица женщин, но в этом мире нет тебя. Зачем меня сюда сослали? Мне страшно. Вдруг я больше никогда не увижу, как ты улыбаешься и дразнишь меня взглядом?

Недавно я виделся с одной женщиной в Гринвич-Виллидж. Нас свели общие друзья, объяснив это нашим «общим интересом к политике». Мы сидели в кофейне. Она говорила о демократии, семинарах, фотоаппаратах, проблемах с ТСЖ и о сложностях регулирования квартплаты. Милая женщина! Дочь строительного магната.

Я слушал. Моего отражения не было в ее глазах. Она сидела напротив и говорила, но не видела меня.

Потом она дошла до той части, где ей стыдно за общество, доводящее «женщин вроде меня» до ненависти к себе, благодаря которой они хотят быть похожими на мужчин. Я почувствовал, как меня смывают в унитаз, и постарался пояснить, что «женщины вроде меня» существовали с незапамятных времен, еще до начала притеснения. В древних обществах таких, как я, ценили и уважали. Моя собеседница пыталась меня выслушать, но быстро извинилась: пора идти.

Мы дошли до перекрестка. Там полицейские набросились на бомжа с дубинками. Я остановился. Заговорил с ними, умоляя отпустить беднягу. Но они повернулись и пошли на меня с безумными глазами и поднятыми дубинками. Моя спутница в страхе схватила меня за брючный ремень и оттащила.

Во мне поднялись давние воспоминания. Я вспомнил тебя и забыл о полицейских. Они приближались, а я падал в другой мир, куда бы мне очень хотелось вернуться. От этого у меня защемило сердце. Стало понятно, как давно я не чувствовал ничего. Вообще ничего.

Тереза! Сегодня мне очень не хватает тебя. Мой дом — в твоих руках. Но он недоступен, и я сажусь за это письмо.

Много лет назад я нашел тебя на консервном заводе в Буффало. Ты поймала мой жадный взгляд и заглянула в мое сердце своей улыбкой. Бригадир ждал, пока я приду в себя, а мне хотелось думать о твоих волосах под бумажной сеточкой. Какого они цвета? Что случится, если я проведу по ними пальцами? Бригадир рявкнул: «Эй! Идешь или что?». Ты тихонько рассмеялась силе собственной магии.

Все заводские бучи были вне себя, когда тебя уволили. Директор завода дал волю рукам. Ты уволилась. Следующие несколько дней я жил, как в тумане. Бездумно разгружал ящики, не понимая, почему так больно. Пропал мой единственный луч света в ежедневной рутине.

Потом я встретил тебя в новом клубе Вест-Сайда. Ты стояла, облокотившись на барную стойку, затянутая в непередаваемо узкие джинсы. Твои распущенные, свободные волосы на плечах.

Я заглянул в твои глаза. Ты не просто меня узнала, ты была рада меня видеть. Нас окружали родные декорации. Я мог подойти к тебе. Я выглядел отлично в тот день. Мне нечего было стесняться.

Родные декорации…— Потанцуем?

Ты ничего не ответила. Бросила дразнящий взгляд. Поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла за руку. Мое сердце стало твоим в ту же секунду. Тэмми Уайнетт пела «Stand By Your Man» ( «Будь поддержкой своему мужчине»), и эта песня была о нас. После танца я был готов тебе отдать не только сердце. Я любил тебя до боли, и это было здорово.

Старшие бучи предупреждали: хочешь прочного брака — не шляйся по барам. Но я всегда был моногамен. Кроме того, в барах мы виделись с нашими братьями и сестрами, с такими же, как и мы. Я пропадал там каждые выходные.

И каждые выходные случались драки. Дрались на кулаках бучи: на алкоголе, стыде, ревности и неуверенности в себе. Драки поднимали с мест весь бар, как той ночью, когда в Хэдди запустили барным табуретом, и она лишилась глаза.

Я горжусь: за эти годы ни разу не поднял руки на буча. Я восхищался каждым из них, чувствовал их боль и стыд. Мы были так похожи. Я любил морщинки на их лицах и загрубелые рабочие руки. Иногда я смотрел в зеркало и думал, буду ли похож на них, когда состарюсь.

Теперь я знаю наверняка.

Они любили меня. Защищали меня. Они знали, что я настоящий. Я не «буч выходного дня». Бучи выходного дня меня боялись. Я — стоун-буч, он-она. Если бы они могли заглянуть мне в сердце и увидеть, каким беспомощным я себя чувствовал порой! Бучи постарше знали, какую я выбрал дорогу и сколько на ней боли.

Когда я впервые пришел в бар в мужской одежде, ссутулившись от смущения, они сказали: «Гордись собой, сынок» и так же поправили мне галстук, как сделала ты много лет спустя. Мы с ними одной крови.

Было ясно: вариантов у меня нет. Поэтому я никогда не дрался с бучами. Мы только хлопали друг друга по спине в баре и подставляли плечо на заводе.

Случались другие драки, когда в бар заходили враги. Пьяные матросы, головорезы-сектанты, психопаты, копы. Тот, кто сидел поближе к музыкальному автомату, предупредительно выдергивал шнур из розетки, когда у нас были нежеланные гости. По бару проносился вздох, когда музыка обрывалась. Было ясно: пришло время активных действий.

Когда в бар залетали подонки, они хотели драться, и мы дрались. Мы дрались, как дикие львы: фэмы и бучи, мужчины и женщины, плечо к плечу.

Если на пороге стояли копы, музыку снова врубали, а мы менялись партнерами в танце. Буч в строгом костюме подавал руку женственной дрэг-квин. Закон гласил, что мужчинам с мужчинами и женщинам с женщинами танцевать запрещено. Музыка таяла, буч кланялся, дрэг-квин делала книксен, и мы все возвращались к своим столикам, любовникам и напиткам. Мы выжидали. Следующий ход был в руках судьбы.

Я помню: в бар ввалились копы. Твоя рука была на моем ремне, под пиджаком. Она лежала там все время, пока копы оставались в баре.

«Не волнуйся, милый. Выдохни. Я с тобой»,— ты говорила шепотом, как подруга воина.

Воину следует серьезно выбирать, в какую битву ввязываться, а какую — пропускать, чтобы остаться в живых.

Копы подгоняли автозак прямо ко входу в бар, блокируя двери, чтобы мы не выскочили. Идеальная ловушка.

Помнишь тот вечер, когда ты осталась дома, а я болел? Наверняка помнишь. Копы залетели в бар и выбрали самого каменного из бучей, чтобы искупать ее — и нас — в унижении. О ней говорили: «не снимает плащ даже в туалете». Ее раздели при всех, медленно стянули одежду и смеялись над попытками прикрыть наготу. Говорят, что она потом сошла с ума. Она повесилась.

Что бы я сделал, окажись на ее месте?

Я вспоминаю полицейские налеты на канадские бары. Забитые в автозаки, как селедки в бочке, бучи выходного дня взбивали прическу и переодевались, надеясь попасть в камеру к фэмам. Они шутили, что это значит умереть и попасть в рай.

По закону каждый из нас должен был носить хотя бы три предмета одежды своего пола. Мы, стоун-бучи, никогда не переодевались по дороге в участок, как и дрэг-квин. Нам было ясно, что нас ждет. Мы закатывали рукава и зачесывали волосы назад, чтобы достало сил это пережить.

Мне надели наручники, привычно заломав руки за спину. Тебе сковали руки спереди. Ты расслабила узел моего галстука, расстегнула пуговку на рубашке и провела рукой по моему лицу. В твоих глазах были боль и страх. Мои глаза говорили: «Все будет хорошо». Мы оба знали, что это неправда.

Я не рассказывал тебе, что произошло потом. Ты знала. Стоун-бучи были в одной камере, дрэг-квин — в другой. Копы вытаскивали нас из-за решетки по одному, били и обзывали, сразу закрывая дверь, чтобы остальные не выскочили вслед. Они пристегивали наших братьев и сестер к решетке так, чтобы мы видели, что происходит. Они сковывали цепью руки и щиколотки. Мы ловили взгляд жертвы, которую уже избивают и вот-вот изнасилуют. Мы тихо говорили: «Я с тобой, милый. Все хорошо. Мы заберем тебя домой».

Мы не плакали. Нельзя было показывать слабость, потому что мы были следующими.

Меня выдергивают из камеры и пристегивают к решетке. Как я пережил это? Не знаю. Возможно, я знал, что вернусь домой, а там будешь ты.

Они выпускали нас по одному, утром в понедельник. Ни штрафов, ни обвинений. Было слишком поздно, чтобы звонить на работу и отпрашиваться. Не было денег. Мы пересекали границу с Канадой пешком и в разорванной одежде, в крови и страхе, мечтая об укрытии и горячем душе.

Я знал: если я дойду домой, там будешь ты.

Ты набирала для меня горячую ванну. Выкладывала пару свежих белых боксеров и чистую футболку. Оставляла одного, чтобы я смыл первый слой унижения.

А когда я вылезал из ванны, чтобы надеть трусы и футболку, ты находила повод зайти в ванную, как будто искала что-то нужное или, наоборот, должна была положить что-то на место. Ты бросала быстрый взгляд на мои раны, синяки и сигаретные ожоги.

Позже ты вела меня в постель и ласково награждала нежнейшими прикосновениями. Ты знала все мои раны — снаружи и внутри. Ты знала, после такого я не могу даже думать о сексе. Ты ждала. Показывала, как сильно я нужен тебе и как ты хочешь меня. Моя гордость со временем возвращалась. Ты знала, что должны пройти недели, чтобы растопить камень твоего стоун-буча.

Позднее я читал, что писали женщины об отношениях со стоун-бучами.

«По-настоящему ли они любили нас» — писали эти женщины,— «если не подпускали к себе, не позволяли нам быть активными в постели?»

Я не знаю, было ли так больно тебе? Надеюсь, что нет. Я этого никогда не чувствовал. Наверное, ты знала, что я прятался не от тебя. Ты относилась к моей каменной сущности как к ране, которую нужно лечить любовью. Если бы ты была здесь сегодня… но это только фантазии!

Я никогда не говорил об этом.

Помнишь, однажды меня загребли без тебя? Тебе, наверное, больно читать это. Но мне нужно рассказать. Той ночью мы проехали 150 км до бара, чтобы встретиться с друзьями. Они так и не пришли. Зато пришла полиция. Я был единственным «он/а» в баре. Выбора не было.

Меня ощупали, осмотрели, пересчитали женские предметы одежды: трех не было. Надели наручники. Мне хотелось драться, это был единственный шанс на побег. Но в ответ копы избили бы всех в баре. Поэтому я просто стоял. Твои руки завели за спину, надели наручники. Один коп держал тебя за горло. Я помню твой взгляд. Мне больно от него даже теперь.

Мне заломили руки за спину так сильно, что я почти закричал. Коп медленно расстегнул брюки и заставил меня встать на колени. Сначала я поймал мысль: «Я не могу!». И сказал вслух: «Я не буду». Что-то изменилось во мне тогда. Я почувствовал разницу между тем, чего я не могу, и тем, что я отказываюсь делать. Я дорого заплатил за этот урок. Нужно ли рассказывать в деталях?

Меня выпустили наутро, ты ждала меня. Ты внесла залог. Никаких обвинений, разумеется, не было предъявлено, они просто забрали все мои деньги. Ты провела ночь в полицейском участке. Я знаю, как тебе трудно было сидеть там. Их намеки, приставания, угрозы. Я знаю, ты морщилась от каждого крика той ночью. Боялась услышать мой голос. Я не издал ни звука.

Мы вышли на парковку, ты остановила меня и положила мне руки на плечи. Легонько коснулась окровавленных мест на моей рубашке и сказала: «Мне никогда не вывести этих пятен». Идите к черту все, кто назовет тебя домохозяйкой, которую волнует чистота воротничков. Я понимал, о чем ты. Это был трогательный способ высказать, или не высказать, свои чувства. Иногда я замыкаюсь в себе, чувствуя страх, боль и бессилие. Тогда я говорю странные вещи. Не вовремя и невпопад.

Ты вела машину, я лежал на твоих коленях. Ты гладила мое лицо. Дома ты снова наполнила мне ванну. Достала для меня свежее белье.

Положила в постель. Ласково обняла. Притянула к себе.

Посреди ночи я проснулся. Тебя не было рядом. Ты сидела на кухне, обнимая голову руками, с бокалом вина на столе. Ты плакала. Я обнял тебя крепко-крепко и держал, ты вырывалась и била меня кулачками, потому что рядом не было врага, которого ты ненавидела. Рядом был только я. Через некоторое время ты успокоилась. Дотрагиваясь кончиками пальцев до кровоподтеков на моей коже, ты расплакалась: «Это я виновата, я должна была остановить их».

Тереза, вот что я давно хотел тебе сказать! В тот момент ты поняла, как я живу. Захлебываясь злостью, чувствуя все мое бессилие, неспособный защитить себя или моих любимых, я вставал с колен снова и снова, не собираясь сдаваться.

У меня тогда не нашлось нужных слов. Я просто сказал: «Все будет хорошо». И мы улыбнулись сквозь боль, понимая, что это неправда. Я увел тебя в постель и любил тебя нежно и ласково, выкладываясь на все сто, учитывая свою форму в тот момент. Ты понимала, что ко мне лучше не прикасаться. Ты только проводила пальцами по моим волосам, и плакала, и плакала.

Как же нас растащило по разным берегам жизни, мой нежный борец с несправедливостью? Мы считали, что победа за нами, когда общество признало слово «гей». Но сразу же выяснилось, что совещания следует проводить по «правилам регламента Роберта», и больше никак. Кто назвал Роберта богом и почему все ему поверили?

Они вычеркнули нас из жизни, заставили стыдиться того, как мы выглядим. Они сказали, что мы — скучные свиньи-шовинисты, мы — враги. Тем самым, того не подозревая, разбили много женских сердец.

Нас было нетрудно отвергнуть. Мы ушли тихо и быстро.

Заводы закрылись. Мы не ожидали такого поворота.

Тогда я начал выдавать себя за мужчину. Странное чувство — отрицать свой собственный пол. Я перестал понимать, где мой дом.

Тебя тоже запретили. Ты оказалась в стране однополой любви. Тебя оторвали от женщин, которых ты любила столь же сильно, как старалась любить себя.

Я провел более двадцати лет в одиночестве, в размышлениях о том, где ты сейчас. Хватило ли у тебя смелости избавиться от парадно-выходного макияжа? Бывало ли тебе обидно, когда случайная женщина говорила: «Если мне понадобится мужчина, я найду настоящего»?

Подрабатываешь ли ты по вызову сейчас? Подаешь меню посетителям кафе или изучаешь новую версию Ворда в офисном кресле?

Высматриваешь ли ты в лесбийском баре самого бучеватого буча из всех возможных? Говоришь ли с женщинами о демократии, семинарах и ТСЖ? Твоя нынешняя любовница теряет кровь только раз в месяц?

Или же ты вышла замуж и остепенилась, ведешь домашнее хозяйство в маленьком рабочем городке, ложишься под безработного авторабочего, во многом так похожего на меня?

Просыпаешься ли ты по ночам, чтобы прислушаться к сонному дыханию детей? Исцеляешь ли чьи-то раны так, как заботилась обо мне?

Думаешь ли обо мне прохладными ночами?

Я пишу это письмо уже несколько часов. Мои ребра болят. Меня снова избили. Ну, ты знаешь.

У меня не нашлось бы сил пережить все это, если бы не ты.

Я нестерпимо скучаю по тебе, Тереза.

Только тебе под силу растопить этот камень.

Однажды ты ко мне вернешься?

Гроза ушла. На горизонте занимается розовый рассвет.

Я помню ночи, когда я любил тебя, сильно и нежно, пока небо не обретало этот оттенок.

Все! Довольно воспоминаний. Слишко больно. Я должен убрать эту память о нас подальше, как драгоценную старинную фотографию.

И все-таки я не рассказал тебе всего. Так много осталось внутри.

Раз уж я не могу отправить это письмо тебе, я отошлю его в секретное место, где хранятся женские воспоминания. Может быть, проезжая через этот большой город, ты однажды остановишься и прочтешь его.

Может быть, и нет.

Спокойной ночи, любимая.