— Едем по отдельности,— настаивала Руфь.— Ты в Буффало, я — домой.

— Почему? — я не хотел отказываться от предложения Эсперансы взять машину.— Ты не была дома с момента смерти бабушки. Хочешь навестить их. Поехали! Я увижу твои родные места. Озеро, холмы и ненаглядные виноградники.

Руфь вздохнула.

— Ты думаешь о красоте. Я сбежала оттуда в поисках спасения.

Возвращаться нелегко. И проще это сделать в одиночестве.

Я покачал головой.

— Я высажу тебя и уеду в Буффало. Езды два часа. У меня нет прав, а с тобой мы сойдем за гетеро-пару.

Руфь скривила лицо.

— Джесс! Ты не понимаешь. Нельзя просто так привезти и высадить меня у дома. Я должна вас познакомить. Тебе придется выпить кофе.

Я обиделся.

— Ну понятно.

Руфь злилась.

— Ничего не понятно. Я не стыжусь тебя. Я стыжусь… их.

Я запротестовал, но она накрыла мою руку своей.

— Это тупик. Если они тебе понравятся, я разозлюсь на тебя за то, что ты не понимаешь, как мне было ужасно расти. А если тебе они не понравятся, я разозлюсь, что ты не ценишь мою родню.

Я пожал плечами.

— Понятно. Все сложно. Но я все равно поеду в Буффало. У меня там дела.

Мы перевели тему, понимая, что вопрос не закрыт. Я откладывал поездку: наполовину из страха доделать свои дела, наполовину надеясь, что Руфь поедет со мной.

В сентябре громко попросил у Эсперансы машину. Руфь сделала вид, что не слышит.

За неделю до этого я принес Руфи яблочного глинтвейна. Она грела ладони о чашку.

— Когда надо мной издеваются,— сказала она,— легче, если никто не видит. Как будто ничего не происходит. Меньше унижения.

Я ждал.

— Они не монстры,— сказала она.— Я скучаю по ним. Меня любят — как умеют. Я член семьи. Но это трудно. Мне страшно, что кто-то внешний увидит. Наверное, они хорошо примут тебя. А если нет? Я возненавижу их за это. Они не злые. Но я рискую своим хорошим отношением. Я никогда не смогу относиться к ним, как прежде, если они не примут тебя.

Я покрутил в своей кружке палочкой корицы.

— Когда выезжаем?

Она удивилась.

— Я никуда не еду.

Я улыбнулся и кивнул.

— Едем, дорогая. Мы не отказываемся от схваток, к которым готовы.

Руфь вздохнула.

— В четверг.

***

Туалет у нас везде!

Мы распевали эту песенку по дороге. С рулоном туалетной бумаги наперевес: мы не собирались рисковать здоровьем и останавливаться у общественных туалетов. Лес большой.

Вырулили из города перед рассветом. Когда солнце поднялось, я уже был совершенно счастлив, что дождался Руфи. Что мы едем вдвоем.

Руфь развернула бутерброды с мюнстерским сыром, вялеными томатами и рукколой. Туалет у нас везде! Мы смеялись.

Я был за рулем. Руфь расслабилась. Она называла по очереди все дикие травы. Бешеный галоп Манхэттена остался позади. До трудной встречи было далеко. Сейчас мы были вдвоем. И это было замечательно.

Повернув на скоростной отрезок дороги, мы приближались к озеру Канандаигуа. Руфь заволновалась.

— Видишь? — ткнула она в новые здания.— Тут был парк развлечений Роузлэнд. Останови машину. Я сяду за руль.

Руфь знала эти дороги как свои пять пальцев.

Мы ехали мимо поля с подсолнухами.

— Что-то новенькое.

Я рассматривал астры и золотарник, напоминающие об акварелях Руфи.

Она остановила машину у озера.

— Это озеро совпадает с моим настроением. Либо я подстраиваюсь под него, либо оно. Одно их двух. Большая часть берега — частная территория, остались нетронутыми два-три кусочка. Дачники.

Она снова завела машину.

— Дачники убили моего отца.

Ее голос был холодным, как озерная глубина.

— Парочка приехала на машине и остановилась посмотреть на оленей.

Они стояли на опасном повороте. Отец пытался объехать и слетел с дороги вот здесь.

Мы молчали.

— Ненавижу дачников. Правда, моя мама — одна из них.

Я слушал.

— Она приехала на лето. Встретила отца и безумно влюбилась. Он и дядя Дэйл безумно любили холмы. Они бы никогда не вернулись в город.

Руфь улыбнулась.

— Мама — городской ребенок, но она осталась тут, когда отца не стало.

А я как он. Мое сердце здесь. Но я уехала в город.

Мы добрались до маленького домика на опушке. Золотистый лабрадор лаял и бросался на дверь.

— Это дом дяди Дэйла.

Она выдала мне листок бумаги.

— Это мамин адрес. Заезжай туда.

Я кивнул.

Мы сидели в машине. Нас заметили.

— Робби! — кричал дядя Дэйл.— Робби приехал!

Руфь вздохнула. Мы вышли из машины. Они привычно обнялись, словно делали это каждый день. Руфь представила меня.

— Дэйл, это Джесс. Она тоже живет на Манхэттене.

Собака прыгала и лизала мое лицо. Дэйл схватил ее за ошейник.

— Бон, отвали от гостей. Что за манеры?

Дэйл пожал мою руку. Его ладонь была грубой и заскорузлой.

— Кофе? Я только что сварил.

Я прищурился. Руфь покачала головой.

— Тебе пора,— сказала она.— Найдешь дорогу?

Я засмеялся.

— Мимо озера и у подсолнухов налево.

— Точно не хотите отдохнуть и выпить кофе? — спросил Жэйл.

Я бросил взгляд на Руфь. Она была равнодушна, как скала.

— Спасибо, Дэйл, но мне еще рулить до Буффало. Увидимся на обратном пути, когда я заеду за Руфью.— я вздрогнул.

Я зря назвал Руфь по имени?

Дэйл кивнул.

— Заезжай после обеда. Я сделаю знаменитые жареные цуккини. Робби подтвердит, что я отличный повар. Мои цуккини растут прямо тут, на огороде.

Руфь вздохнула. Я уловил намек, сел в машину и завел ее. Дэйл держал Бон за ошейник и махал мне свободной рукой. Руфь наблюдала за мной.

***

Улицы Буффало были знакомы, как отражение в зеркале.

Я остановился у дома Терезы. Ее имя больше не значилось на двери. Я прогуливался вокруг дома, как будто надеясь увидеть себя в огородике на заднем дворе. Тогда я всматривался в небо, чтобы разглядеть свое будущее. Теперь рыскал в поисках прошлого.

Воспоминания охватили меня. Взгляд Терезы той ночью, когда меня арестовали в Рочестере. Я закрыл глаза, но картинка не исчезла. Пусть, подумал я. Пусть возвращаются.

Я прошел к таксофону и позвонил в бюро информации. Мне хотелось сдержать обещание, данное Ким и Скотти. Я вспомнил нашу последнюю случайную встречу, реакцию Ким.

Помнит ли она меня? Помнит ли Скотти? Стал ли он ветром? Их имен не было в телефонной книге. Наверное, они все еще живут с Глорией. Ее номер нашелся.

Глория не сразу узнала меня.

— Джесс Голдберг. Мы работали в печатной мастерской. Ты разрешила мне пожить в вашей квартире. Я снова в городе на пару дней и хочу повидаться с Ким и Скотти.

Тишина.

— Слушай-ка…— прошипела Глория.— Оставь! Моих! Детей! В покое!

Понятно?

Она бросила трубку. Я посмотрел на телефон. Глория имела право оградить детей от встречи со мной. Я перезвонил. Она снова бросила трубку. Я ударил рукой о стенку телефонной будки. Снова и снова. Кулак ломило. Подъехала полицейская машина.

— Что тут такое? — прорычал коп.

Я медленно вдохнул.

— Прошу прощения. Он съел четвертак.

— Полегче, парень. Это просто деньги.

Он махнул и уехал. Я остался в одиночестве и снова лупил по стенке. Я пообещал себе найти Кима и Скотти, чего бы это ни стоило.

***

Оператор сообщил адрес цветочного магазина буча Джен. Медный колокольчик известил о моем визите. Пахло розами и лилиями.

— Чем я могу вам помочь?

Я увидел знакомые глаза. Мы оба застыли.

— Эдна,— прошептал я. Ее лицо было каменным. Я не понимал, почему она здесь, и тут вдруг до меня дошло. Они с Джен вместе. Наверное, снова сошлись.

Это нечестно! Можно понять желание Эдны побыть одной, без меня. Но как она смогла снова вернуться к бучу Джен? Мое лицо пылало. Они вместе? Значит, она просто не хотела меня? Почему всем, кроме меня, достается чертов хэппи-энд?

Было так больно, что хотелось броситься на улицу, прыгнуть в машину и ехать, куда глаза глядят. Но я сдержался и сказал:

— Здравствуй, Эдна.

Она вышла из-за стойки и подошла ближе. Я напрягся. Она помолчала.

— Джесс, я много о тебе думала.

Ярость вздымалась внутри меня. Мне не хотелось подпускать ее близко.

— Я ищу Джен. Где она?

Эдна прикусила губу.

— В теплице на заднем дворе.

Зазвонил телефон, и я выскочил, пока она отвлеклась. В заднем дворе я прислонился к кирпичной кладке. Боялся, что меня разорвет от боли. Но нет: просто было очень паршиво.

Знала ли Джен о нашей истории с Эдной? Скоро выясним.

Теплица выглядела как кукольный домик: милый и самодостаточный.

Внутри было очень влажно, стекла запотели. Я приоткрыл дверь и ступил на порог. Ботинки погрузились в мокрую циновку. Я вдохнул запах влажной земли.

Джен копалась в фиалках. Я узнал ее широкие, сильные плечи. Ее волосы начинали седеть. Она поднялась и посмотрела на меня. Очки сидели на лбу. Она спустила их на нос.

— Кажется, я старею, глаза подводят меня,— высказалась она.— Джесс, это ты?

Она вытерла руки и обняла меня. Погладила по волосам и поцеловала в макушку. Я плакал.

— Я столько раз думала о тебе,— сказала она.

Мои губы скривились.

— Трудно поверить, что обо мне кто-то помнил.

Джен похлопала меня по спине.

— Я никогда не забывала. Ты — один из крошек-бучей, вместе с которыми мне надлежит стареть. Ты надолго? Где живешь? Как тебе магазин?

— На Манхэттене,— ответил я.— Фрэнки рассказала о вашем магазине. И я хочу кое-что узнать, пока я здесь. Если смогу. Что случилось с бучом Эл? Жива ли она?

Джен потерла лицо и вздохнула.

— Если кто и знает, то Эдна. Ты видел ее?

Я осторожно кивнул.

— Эдна поддерживает связь с Лидией, чей буч работал на автомобильном заводе вместе с Эл.

Я заволновался.

— Думаешь, Лидия в курсе?

Джен пожала плечами.

— Возможно. Эдна знает, как ее найти.

Я задержал дыхание.

— Попросишь ее?

— Конечно.

Я понял, что Джен ничего не знала о нас с Эдной.

— А знаешь что,— улыбнулась Джен.— Соберемся вместе вечерком и выпьем?

Пожалуй, избежать общей встречи будет трудно. Я кивнул.

— Фрэнки придет?

Джен шлепнула меня по плечу.

— Надо ее позвать.

Она записала адрес бара.

Джен открыла дверь теплицы. Прохладный воздух остудил меня. Ее пикап стоял в гараже на заднем дворе. Рядом стоял старый Триумф.

Джен заметила мой взгляд.

— Я давно на него не садилась, но он живой. Хочешь взять, пока ты здесь?

Я улыбнулся и радостно кивнул. Сто лет не сидел на байке. Джен улыбалась, глядя на меня. Она сжала мое плечо.

— Ты отлично смотришься. Я по тебе скучала, молодой человек.

Я дождался, пока она уйдет, и сказал вслух:

— Уже давно не молодой.

***

Мы встретились в баре вечером.

Бар для работяг на задворках Буффало. Я сто лет не был в кругу лесбиянок. Вечер только начинался, поэтому народу в баре было мало.

Двадцать или тридцать женщин в первом зале. Я подумал, что они скоро пойдут танцевать в дальний зал. Мне показалось или некоторые посетительницы действительно были бучи и фэм?

Я вошел. Все посмотрели на меня, потом переглянулись, но никто не возмутился. Я заглянул в задний зал, надеясь, что Эдна пришла одна, без Джен. Но они пришли вместе. За столом сидели Фрэнки и Грант.

Джен поднялась, когда я вошел. «Джесс!» — я убедился, что она все еще не знает. Эдна потупилась, я официально клюнул ее в щеку. Фрэнки обняла меня. Грант пожала мою руку.

— Сколько зим, сколько лет! — она махнула официантке и задала вопрос всему нашему столику:

— Что будем пить?

— Имбирный эль,— высказался я. Не хотелось перебрать, особенно при Эдне.

— Больше с нами не напиваешься? — поддразнивала меня Грант.

— Виски,— сказала Фрэнки.

— Два пива,— выбрала Джен.— Верно, детка?

Эдна смотрела в пол. Она кивнула.

Навалилось неловкое молчание.

Джен заговорила первой:

— Джесс, мы тут обсуждаем, куда подевались старые добрые бучи и фэм.

— Наверное, вымерли, как мамонты,— ответил я осторожно. Мы с Эдной вели молчаливую беседу.— Или ждут подходящего момента, чтобы вылезти из пещеры.

Грант вздохнула.

— Молодежь не понять. Зеленые волосы и дебильный пирсинг.

Мы тоже вздохнули.

— Грант,— пожал плечами я,— ну и что?

— Глупости,— ударила Грант по салфетке.

Я засмеялся. Она разозлилась.

— Грант, то же самое ты говорила о нас!

— Это совсем другое,— махнула она рукой.

Я наклонился к ней.

— Много чего мне казалось неправильным раньше, Грант, но не кажется странным теперь. Например, что все бучи разные и нельзя быть неправильным бучом.

Ее лицо куда-то ползло. Фрэнки заволновалась.

— Сейчас я стараюсь принимать людей такими, какие они есть.

Джен перевела тему. Она потрогала мою кожаную куртку.

— Классная.

Эдна предостерегающе посмотрела на меня. Я тронул пальцами мягкую кожу куртки Рокко.

— Спасибо.

Эдна вздохнула с облегчением.

— Хорошо, что я так и не села на гормоны,— сообщила Грант.

Я кусал пластмассовую коктейльную трубочку.

— Почему? — я перекрестил руки на груди.

— Ну погляди на себя. Не парень и не девчонка. Не буч. Скорее все-таки парень.

Все за столом поморщились, но молчали. Я свернул трубочку кружком.

— Ну, Грант, скажем так: ты смотришь в зеркало.

Она засмеялась.

— Ничего подобного. Я не меняла пол.

Я неожиданно разозлился. Ярость жгла язык. Я наклонился. Все со страхом наблюдали. Я говорил медленно и тихо.

— Сколько это будет продолжаться, Грант? Сколько ты будешь отвергать себя, чтобы доказать, что мы с тобой разные?

Грант осеклась. Она увидела мою силу и молча восхитилась ею. Я знал ее секрет. В тот момент я был большим бучом, чем она.

Грант поболтала пальцем в своем стакане. Она покраснела. Эдна и Джен смотрели в пол. Фрэнки умоляюще смотрела.

Я увидел Грант как будто впервые. Несчастный, избитый буч, гасящий боль алкоголем. Унижение.

Я вспомнил, как важно для нее было уважение мужчин на заводе.

Кажется, она больше не верила в то, что заслуживает его. В моей голове звенели мои собственные слова: «Сколько ты будешь отвергать себя, чтобы доказать, что вы с ней разные?».

— Знаешь, Грант, я ведь помню… Все уставились на меня.

— Помнишь тот день, когда мы грузили коробки с замороженной едой у озера? — я посмотрел на Эдну. Она благодарно улыбнулась.

Грант кивнула.

— Добрые старые времена.

Я покачал головой.

— Иногда совсем недобрые. Я точно не готов вернуться. Облавы по барам и пьяные драки? Такие добрые времена хочется оставить в прошлом.

Грант наклонилась.

— Ты не хочешь их вернуть?

Я засмеялся.

— Даже под дулом пистолета. Я скучаю только по ощущению дружеского плеча, по домашнему уюту, что мы создавали друг для друга. Все это снова здесь, в наших руках.

Пора менять тему. Я посмотрел на Эдну.

— Джен тебе рассказала, что я хочу найти Эл?

Эдна посмотрела на Джен. Джен отвернулась.

— Это не очень хорошая идея.

Эдна смотрела на меня. Я злился.

— Она жива?

Тишина.

Я глубоко вдохнул и обратился к Джен, хотя на самом деле говорил Эдне.

— Ты знаешь, что Эл очень важна для меня. Если бы я знал тогда, что больше ее не увижу, я сказал бы много чего. Когда я был моложе, казалось, что у меня есть все время в мире. Теперь я так не думаю. Мне хочется успеть поговорить с ней.

Эдна смотрела на бутылку пива. Бутылка не двигалась. Мне казалось, что я сейчас взорвусь от ярости. Я вскочил и убежал в женский туалет, даже не задумываясь, сколько лет прошло с последнего его посещения.

Я умылся холодной водой.

Вошла Эдна. Испугала меня.

— Прости,— сказала она осторожно.— Я понимаю, что ты сердишься.

Мы оба знали, что она говорит не совсем об Эл, но я отказывался признавать этот факт.

— Ты пойми, что мне все равно! Пусть она ждет смертельной казни, пусть вышла замуж и нарожала детей, пусть носит туфли на шпильках. Я люблю ее и хочу увидеть.

Мои зубы скрипнули от злости.

— Я хочу попрощаться. Чего непонятного?

Эдна покачала головой.

— Все понятно. Просто это трудно.

Она отгородилась от меня рукой, как будто от злой собаки.

— Пожалуйста, Джесс, перестань. Некоторые вещи лучше оставить нетронутыми.

— У меня есть право самому принимать решения.

Я смягчил голос.

— Эдна, многие вещи пожирают сильнее боли. Например, ощущение бессилия. Я хочу найти Терезу, но никто не говорит мне, как это сделать.

Я обещал маленькой девочке, что вернусь, но ее мать запретила приближаться к ней. Теперь ты говоришь, что Эл жива, а я не могу к ней прийти.

Эдна отвернулась.

— Эдна, я могу тебе рассказать о том, что я узнал в этой поездке. Я могу перенести куда больше боли, чем мне казалось. Но я не знаю, что делать в тупике. Я хочу найти буча Эл.

— Плохая идея,— ответила Эдна.

— Да как ты смеешь? Я имею право решить сам.

Джен заглянула в туалет. Фрэнки и Грант тащились следом. Джен хмурилась.

— У вас все в порядке?

Мы с Эдной молчали. Грант дернул Джен за рукав.

— Оставим их.

Джен дернула локтем.

— Что происходит?

Я смотрел на Эдну.

— Защищаешь меня? Спасаешь от жестокого мира?

— Вот черт, Джесс,— ответила Эдна.— Эл в психбольнице.

Я вытаращил глаза.

— На Элмвуд-авеню? Прямо тут?

— Вот черт,— повторила Эдна и вышла.

Фрэнки и Грант вышли. Мы с Джен стояли друг напротив друга.

— Молодой человек, я думаю, вам лучше убраться отсюда,— прошипела Джен.

— Уже давно не молодой,— сказал я и вышел.

***

Мы с Триумфом снова были одной командой, покоряя повороты на шоссе. Я вспомнил, как это было здорово: водить байк. Но вся радость вытекла из меня на подъезде к больнице. Я снял шлем и посмотрел на старинное здание. На окнах были решетки. Холодок скользнул по позвоночнику. Но мне действительно хотелось увидеть Эл. Я поборол желание смыться.

Я провел ночь на заднем сидении машины Эсперансы, припарковавшись у магазинчика Джен и Эдны. Всю ночь вместо сна я думал над тем, что хочу сказать Эл, но утром все слова куда-то испарились. Остались только две коротких фразы. Я никогда этого не говорил ей.

Спасибо.

Я люблю тебя.

Дверь лифта открылась. Я постарался вспомнить, что сказали на входе.

Шестой этаж. Это было написано и на бейджике.

— Вы член семьи?

Я моргнул. Нужно было отвечать.

— Племянник.

Она заглянула в свои бумаги.

— Я давно не видел тетку,— волнуясь, я постарался отвлечь внимание медсестры.— Как она?

Медсестра взглянула на меня поверх своих очков.

— Она проходит лечение. Не знаю, кто вас сюда пустил, но сегодня увидеть ее не получится.

Я покраснел.

— Но мне очень нужно именно сегодня.

Медсестра прикусила дужку очков.

— Почему?

Я боялся признаться в том, насколько для меня это важно. На секунду мне показалось, что меня свяжут и упрячут в соседнюю камеру.

— Я прилетел всего на день. Меня пригласила семья. Ее семья. Нужно вернуться на работу завтра. Я очень давно не видел тетку и не хочу, чтобы она умерла, а мы так и не повидались. Это очень важно.

Медсестра удивилась и оглянулась, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Сколько нужно ждать? Час? Два?

— Хммм…— она смотрела на бумаги Эл и размышляла.— Подождите здесь,— она указала на стул.

Я сел и заволновался. Что, если она узнает, что я никакой не племянник?

Что, если она свяжется с семьей Эл? Могут ли они схватить меня и упрятать в психушку против моего желания? Например, за перемену пола? В этих стенах у врачей много власти. Они могут запросто запретить мне увидеть Эл.

Медсестра что-то говорила врачу. Мне хотелось сбежать, но увидеть Эл хотелось еще сильнее.

— Хммм…— она вернулась. Я встал. Она повернулась и ушла быстрым шагом. Я поспешил за ней. Мы дошли до большой комнаты, и она указала в сторону окна.

— Простите, в каком она состоянии?

— У нее был удар. Уже после того, как ее поместили в больницу.

Парализована половина тела.

— Она ходит?

Медсестра уставилась с подозрением.

— Она ничего не делает. Сидит и смотрит. Вряд ли она вас узнает.

Она ушла, я остался стоять. В солнечных лучах вились пылинки. В комнате находилось с десяток пациентов.

***

— Зря вы заглянули к нам, молодой человек,— сообщила мне старушка.

— Добром это не кончится! Я говорю снова и снова. Я вас предупредила.

Она была старой, но тем не менее весьма привлекательной. Возраст придал ей величия. Я улыбнулся и прошел дальше, надеясь, что это не предсказательница судеб.

Буч Эл сидела у окна, скрючившись в кресле. Было трудно сказать, смотрела ли она в окно — или на него. На ней больничная одежда.

Тапочки. Рука обернута пластиком. Тело примотано к креслу тканью.

— Она не говорит с живыми,— сообщила мне старушка.— С ней говорят голоса. Тебя она не услышит.

Я улыбнулся.

— Вот и хорошо. Я призрак из прошлого.

Старушка подошла ближе и присмотрелась.

— Боже милостивый,— сказала она.— И вправду призрак.

Остальные пациенты мной не интересовались. Я подвинул стул и сел рядом с Эл. Она полностью поседела. Волосы непривычно отросли. Я бы подразнил ее по этому поводу, если бы она услышала. Правда, если бы она слышала, она бы давно уже подстриглась.

Лицо Эл напомнило старую высохшую реку. Потоки воды сформировали ландшафт и иссякли. Мне хотелось поглядеть ее по щеке. Мне стало стыдно пялиться так откровенно. В чем-то Эл совсем не изменилась.

Было приятно видеть ее.

Я выглянул из окна. Я задумался о том, что она видит. Виду из окна мешала кирпичная стена с решетками на окнах. Я разглядел кусок парковки. Если постараться, можно увидеть Триумф.

Я представил, как Эл видит, что я приехал, и ждет меня. Воображение разыгралось.

За парковкой была полоска зелени с деревьями. Кружили чайки. Я представил, как смотрю на это день за днем в течение многих лет.

— Мало чего видно,— сказал я как будто сам себе.

Эл провела по мне взглядом. Ее глаза были пустыми. Она снова уставилась в окно.

Я уцепился за подоконник и хотел забраться на него.

— Молодой человек, не стоит этого делать,— сказала дежурная медсестра. Я снова сел. Эл снова посмотрела на меня и отвернулась. На секунду мне показалось, что она улыбается.

Эл заточили в темницу. Я вспомнил сказку о принце, который взбирался по стеклянной горе, чтобы освободить любимую. Вот только не мог вспомнить, как ему это удалось.

Я читал, что люди, впавшие в кому, могут слышать и понимать слова. Эл не была в коме. Можно попробовать.

Мне показалось, что мы виделись совсем недавно. Как будто подхватывали разговор, который оборвался лет двадцать пять назад.

— Эл,— начал я, оглянувшись. Никто, кроме старушки, не обращал на нас внимания.— Я хочу сказать тебе что-то, что всегда откладывал на потом. Я думал, что мы обязательно увидимся. Молодежь вечно все откладывает на потом.

Мне показалось, что Эл кивнула. Я положил руку на ее плечо и посмотрел на нее. Она обернулась на меня и снова уставилась в окно.

— Эл,— я задохнулся. Уронил голову ей на плечо и заплакал. Не смог больше держаться. Потом вытер глаза платочком, предложенном старушкой. Кивнул в качестве благодарности.

— Буч Эл,— сказал я тихо.— Если ты меня слышишь, кивни или моргни, пожалуйста.

Она посмотрела на меня.

— Эл,— улыбнулся я.

Ее рука вцепилась в мою.

— Не тащи меня обратно,— прорычала она.

— Время бежать! — сообщила старушка.

— Нет,— сказал я. Я был готов держаться до последнего.

— Не тащи меня обратно,— повторила Эл. Ее ногти впивались в мою кожу. Я постарался успокоиться.

Как Эл выжила? Наверняка скрывалась, как и я. Мы со слезами на глазах смотрели друг на друга. Я погладил ее руку свободной ладонью, и пальцы стали расслабляться.

— Прости меня, Эл,— сказал я.— Я эгоист. Я пришел сюда ради себя.

Не подумал, как тяжело это будет для тебя. Меня предупреждали, но я не послушался. Возвращайся к своему спокойствию, я тебя не потревожу. Прости меня.

— Да ладно, парень,— сказала Эл родным голосом.— Все в порядке.

Я увидел, как Эл улыбается. Слезы катились по моему лицу. Она вытерла их, хотя поднять руку ей было нелегко.

— Отлично выглядишь,— сказала она.— Тебя все могут видеть или только я?

— Могут все, но видишь только ты.

Эл оглядела меня.

— Совсем взрослый.

Я улыбнулся.

— Через пару лет стукнет сорок, если все будет хорошо.

Эл кивнула и отвернулась. По ее лицу пробежала тень.

— Оставь старые дела. Не тащи меня обратно. Я умерла.

Я отшатнулся и заставил себя приблизиться к ней.

— Ты не умерла, Эл. Тебе было очень трудно бороться. Ты сделала все, что могла. Ты молодец.

Она уронила голову.

— У меня не получилось.

— Все хорошо, Эл,— нежно сказал я.— Теперь отдыхай.

Она положила тяжеленную руку мне на голову.

— Джеки тебя стригла?

Я вздрогнул. Собрался с силами, улыбнулся и кивнул.

— Извинись перед ней за меня, парень.

— Джеки передавала, что не сердится. Это правда. Она любит тебя. Она вспоминает тебя каждый день. Как и я.

Эл улыбнулась.

— Эл,— сказал я, но она замерла, уставившись в окно. Ее тело стало прохладнее.

— Удалилась,— сказала старушка.

— Эл,— позвал я, дергая ее за рукав.— Пожалуйста, вернись! Мне нужна всего минута.

Я злился на себя. Она просила оставить ее в покое, а я снова тормошу.

Мой подбородок дрожал и болел. Я только что мог сказать ей, что люблю ее, и снова упустил свой шанс. Мне так нужно было знать, что она тоже любит меня. Я обнял ее.

— Прости меня. Я ухожу, Эл,— я плакал.— Я пришел сказать, что люблю тебя. Что я не справился бы без тебя. Ты научила меня всему, и я выжил. Я благодарен тебе за все. Я хочу, чтобы ты могла мной гордиться. Я всегда любил тебя и люблю сейчас.

Я вытер слезы с руки. Они не были моими.

— Зря пришел,— сообщила старушка.

— Вовсе нет,— ответил я и поцеловал Эл в лоб.— Я люблю тебя, буч Эл.

Дежурная медсестра смотрела на меня. Я выпрямился.

Старушка перекрестилась.

— Боже милостивый,— сказала она.

Я поцеловал ее руку:

— Спасибо, что приняли меня, бабушка.

***

Я вернул Триумф домой, подъехав к магазину Джен и Эдны. Они обе были не в настроении. Эдна смотрела в сторону, Джен смотрела волком.

Я прошел к теплице и ждал Джен. Она вышла за мной, но встала метрах в пяти. Ее ладони сжались в ровные кулаки.

— Как тебе удалось промолчать и не признаться? — спросила она.

— Я не хочу влезать между вами.

— Серьезно? — она подошла ближе.

Я сжал зубы.

— Мне не удалось удержать ее, факт. С тобой тоже теперь все кончено?

Я не сделал тебе ничего плохого. Это нечестно.

— Нечестно? — переспросила Джен.— Причем тут честность? Я злюсь.

Имею право.

— Не имеешь,— крикнул я.— Тебе досталась она! У вас есть отношения. У меня нет ничего.

— Ты предал меня и подкатил к моей женщине! — закричала Джен в ответ.

— Да ладно! — шлепнул я себя по бедру.— Вы не общались двенадцать лет.

Джен не улавливала логики. Я улыбнулся.

— Что смешного? — буркнула она.

Я пожал плечами.

— Тебя злит, что мы с Эдной встречались через двенадцать лет после вашего разрыва. Я злюсь на Эдну за то, что вы снова вместе, хотя прошло десять лет после нашего расставания. Знаешь что?

Джен ковыряла ботинком землю.

— Не хочу ничего знать.

Я пожал плечами.

— Я все равно скажу. Мне кажется, в этом мире недостаточно любви. А мы все — старые друзья. Не стоит нам держать обиду друг на друга.

Скажу за себя. Джен! Ты мой друг. Я не предавал тебя. Я всегда был и буду твоим другом.

Джен покачала головой.

— Не запрещай мне злиться.

Я пожал плечами.

— Мне страшно потерять тебя. Что, если я позвоню как-нибудь? Ты ответишь?

Джен вздохнула.

— Мне нужно время.

Я кинул ей ключ от байка и пошел к выходу.

— Видел ее? — крикнула Джен.

— Ага.

— Она узнала тебя?

Я кивнул.

— Это трудно?

Я грустно улыбнулся.

— Конечно. Трудно принять как факт, что чужие люди трогают ее, имеют власть над ее телом. Было страшно. В детстве я знал, что вырасту таким, как Эл. Сегодня я снова подумал об этом. Вырасту ли я таким?

Джен пожала плечами.

— Никогда не знаешь, что приготовила судьба.

Я заговорил тише.

— Я думал о самоубийстве Эдвин. Мне казалось, что Эд всегда будет моим другом. А она застрелилась. Мне нужен еще один шанс сказать ей, что я думаю, но слишком поздно. Ее уже нет. Я похоронил воспоминания о ней. Слишком больно. Может, я боюсь, что вырасту таким, как она.

Я потер лицо.

— Я пойду, Джен.

Она кивнула и пошла в теплицу.

— Попрощайся за меня с Эдной.

Джен взвилась:

— Это уже слишком, парень.

***

Я приехал за Руфью к дому ее матери и ждал в машине. Холмы таяли в тумане. Поверхность озера Канандаигуа блестела зеркалом. Я услышал, как открыли дверь. Пэтси Клайн пела «Безумием было поверить, что я смогу тебя удержать… любовью».

Руфь позвала меня:

— Заходи, милый.

Она была непривычно добродушна и мила.

Руфь представила меня своей матери — Руфь Анна — и тете Хэйзел.

Они закатывали помидоры. Все трое в одинаковых фартуках в цветочек.

Смеялись. Хэйзел вытирала слезы.

— Вспоминаем старые добрые времена.

— Садись, детка. Голодный? Покормить тебя?

Я посмотрел на Руфь. Она улыбнулась и кивнула.

— Да, мэм. Было бы здорово.

— Зови меня Анной. Все зовут меня, как мою мать. Любишь бузинный пирог?

— Очень.

Анна поставила передо мной гигантский кусок пирога.

— Ешь целиком. Ты совсем худенький.

Руфь быстро бросила на меня взгляд. Я ответил ей глазами, что все в порядке.

— Мам, Джесс — моя подруга из Нью-Йорка. Помнишь, я рассказывала?

Она из Буффало.

Хэйзел закатила глаза:

— Что делать в Буффало нормальному человеку? Сброд один.

— Тетя Хэйзел,— оборвала ее Руфь.

— Да я ничего не имею против,— сообщила тетя.— Просто… Анна перебила ее.

— Хэйзел, ешь пирог, будь добра.

Я наслаждался вкусом.

— Анна, это божественно.

Хэйзел улыбнулась.

— Анна готовит лучший бузинный пирог в долине. Спроси кого хочешь.

Спорим, что такого ты еще не пробовал!

Руфь потупилась.

— Ну,— начал я,— я ел пироги Руфи, они чудесные.

Я вздрогнул и посмотрел на собеседников, чтобы убедиться, что они не против упоминания женского имени вслух. Руфь пожала плечами.

— Яблоко от яблони далеко не падает, мэм.

— Надо отдать должное, галантный подход,— улыбалась Анна.

Хэйзел рассмеялась.

— Анна, помнишь, как ты подстрелила первого оленя? Она была городской девчонкой, когда вышла за моего брата Коди. Первой зимой толку от нее не было. Уже полвека прошло. Так вот, мы завтракаем и братец сообщает, что возьмет ее на охоту. Оленье мясо нужно, чтобы пережить зиму. Все равно рано или поздно ей придется научиться разделывать тушу. Я обещала помочь. Она дерзко ответила ему: «Если я подстрелю оленя, вся грязная работа достанется тебе». Он только посмеялся и пошел бриться.

Анна подхватила историю:

— И вот я мою посуду. Думаю: зачем я вышла за деревенского парня?

Теперь еще тушу разделывать, дрянь какая. И вот смотрю в окно, а там олень. Долго не думая, хватаю ружье Коди и стреляю. Олень падает.

Нужно тащить его в кухню. Ух и тяжелая же он птица! Я так злилась, что приволокла его сама. Спускается Коди в кухню через пять минут, а на столе — труп оленя. И я ему: «Вся грязная работа твоя!».

Я понял, что они вспоминали истории и веселились уже не первый день.

— Был бы у меня тогда фотоаппарат, чтобы запечатлеть его лицо,— сказала Анна.— Оно и сейчас у меня стоит перед глазами.

Она смеялась, но в смехе были слышны слезы.

— Тебе бы он понравился. Классный парень.

Она вздохнула.

— Еще пирога?

Я радостно кивнул.

Руфь покачала головой:

— Как бы тебя не стошнило на обратной дороге.

Анна положила руки на бедра.

— Никто не выйдет из этого дома, не попробовав виноградного пирога.

Я поднял руки, готовый сдаться.

— Так точно, мэм!

— Так-то лучше,— отрезала она мне еще более гигантский кусок.

Анна, Хэйзел и Руфь внимательно следили за моей реакцией на пирог.

— Я умер и попал в рай. Это лучший пирог в моей жизни.

Анна светилась.

— Робби, вам нужно взять парочку пирогов с собой.

Руфь пожала плечами.

— Я приготовлю. Пойду собирать вещи. Нам пора.

Анна крикнула ей наверх:

— Милый, загляни в сундук. Там фартук твоей бабушки. Возьми с собой.

Хэйзел вышла за дровами. Анна с трудом встала со стула.

— Стареть нелегко,— сказала она.

Я встал вместе с ней.

— Я думаю об этом. Если честно, я не ожидал, что доживу до столько лет.

Анна подошла поближе.

— У тебя еще все впереди. Не стоит волноваться попусту.

Она погрустнела.

— Ты стриппер, как и мой Робби. Ты знаешь, кто такой стриппер?

Я покачал головой.

— Когда крестьяне соберут урожай, стриппер разбирает то, что осталось. Я хотела большего для своего сына. Думаю, ты тоже заслуживаешь большего.

Я пожал плечами.

— Мы делаем все, что можем, чтобы честно и хорошо жить. У Робби — Руфи — есть друзья в Нью-Йорке. Верные друзья.

Анна грустно кивнула.

— Здесь тоже. Ее не все понимают, не все знают, что сказать, но она одна из нас.

Руфь спустилась.

— Я готова.

Хэйзел и Анна суетились вокруг нас, целовали и обнимали Руфь.

Анна позвала меня.

— Джесс, иди-ка сюда.

Она обняла меня. Это всегда удивительно приятно.

— Возвращайся в любое время, хорошо? Сделаю тебе такой виноградный пирог, оближешь пальчики до локтей.

Я покраснел.

— Спасибо, Анна.

— Береги мою детку.

Я сжал ее плечо.

— Так точно, мэм.

Руфь и я ехали в тишине вдоль виноградников. Пахло лозой, домашним запахом моей подруги.

— Поменяемся? — спросила она, позевывая.

— Попозже,— пообещал я.

— Нужен кофе. Жаль, что мы не наполнили термос перед выходом.

Я взглянул на нее.

— Думаешь, не опасно остановиться у ресторана?

Она вздохнула.

— Кофе-то нужен. Подъезжай вон к той забегаловке. Будем жить опасно.

Я засмеялся.

— Ничего нового.

В ресторанчике никто не обращал на нас внимания.

Мужчины были скучно одеты и заняты своими разговорами. Официантка грустила. Мы стояли у кассы в надежде быстро расплатиться и уйти.

Из кухни вышел громила, встал на кассу и пробил наш заказ.

Рассмотрел нас как следует. Мы переглянулись и вежливо улыбнулись ему. Он широко улыбнулся в ответ.

— Как поездочка, дамы?

Мы переглянулись и засмеялись.

— Поездочка что надо,— сказал я ему доверительно.— Каким-то чудом удается выжить. А у вас?

Его улыбка была непростой.

— Ну, я ожидал другого, но по дороге стал тем, кого в состоянии терпеть.

Руфь пожала ему руку.

— Вы отсюда?

Он кивнул.

— Родился и вырос прямо тут. Я Карлин.

Руфь улыбнулась.

— Я из Вайн-велли. Джесс из Буффало. Возвращаемся в Нью-Йорк.

Он расцвел.

— Я тоже хочу свалить. В большой город.

Руфь засмеялась.

— Манхэттен ждет.

— Поехали,— сказал я.— Прыгаем в машину и едем.

Карлин покачал головой.

— Хотелось бы мне жить так спонтанно. Но есть семья, обязательства.

Нужно время, чтобы разобраться.

Руфь нацарапала телефон на салфетке.

— Звоните и приезжайте. Покажем вам Нью-Йорк, который мы любим.

Я кивнул.

— И Нью-Йорк, который мы ненавидим.

Он наклонился.

— Это вы что, серьезно?

Я посмотрел ему в глаза.

— Времени шутить нет. Жизнь уходит, как песок сквозь пальцы.

Карлин погладил меня по щеке.

— Я вам подарю персиковый пирог на дорожку. Хелен, заверни-ка.

Карлин и Руфь пожали друг другу руки. Его рука казалась детской в ее гигантской ладони. Мы попрощались.

Мы вернулись в машину и разлили по чашкам кофе.

— Думаешь, он позвонит?

Она кивнула.

— Наверняка.

Руфь заглянула мне в глаза.

— Как твой Буффало? Нашел то, что искал?

Я вздохнул.

— Не знаю. Ищу одно, а нахожу другое. Расскажу тебе попозже. Сейчас трудно сосредоточиться. А ты?

Руфь вздохнула.

— Одеяло из заплаток, вот что такое моя жизнь.

Она поцеловала меня в щеку. Я покраснел.

— Нужно помнить, откуда ты родом. А теперь пора домой. Поехали, Джесс.