Началась весна. Весь город почувствовал себя немного лучше — мне показалось, что и на меня люди стали смотреть добрее. Я бродил по рынку на Юнион-сквер, убивая время. Солнце опускалось за далекие дома на горизонте. Руфь просила не возвращаться до самого вечера.

Меня ждал сюрприз.

Я постучал в свою дверь и дождался, пока она откроет. Руфь вытерла руки и провела меня в спальню.

— Закрой глаза,— велела она.— Помнишь, ты разрешил сделать в комнате все, что я захочу?

Я улыбнулся и кивнул.

— Открывай.

Я осмотрелся и поднял взгляд к потолку. Вот оно что!

Сел на кровать и упал на спину, глядя на потолок. Руфь покрасила его бархатным черным с вкраплениями знакомых созвездий. Черный фон переходил в светлый по краям. На горизонте виднелись очертания деревьев.

Руфь легла рядом.

— Нравится?

— Это нечто! Ты подарила мне настоящее звездное небо. Но послушай, это рассвет или закат?

Она улыбнулась.

— Ни то, ни другое. Или оба. Это странно?

Я медленно кивнул.

— Да, в каком-то смысле это странно.

— Одного без другого не бывает,— отозвалась она.— Мне тоже трудно принять двойственность, но я работаю над собой. Подумала, что окажу тебе помощь.

Я вздохнул.

— Мне хотелось бы знать наверняка.

Руфь положила ладонь мне на грудь.

— Это ни день, ни ночь, Джесс. Это та бесконечная возможность, что помещается между ними.

Руфь лежала совсем близко. Я чувствовал ее дыхание. Мы дышали в такт. Она провела рукой по моему животу и опустила глаза. Я закусил губу.

— Я боюсь,— ответил я на ее молчаливый вопрос.

— Почему? — спросила она.— Потому что я ни день, ни ночь?

Я зажмурился. Я потеряю ее, если совру. Я потеряю ее, если буду честен.

— Да,— признался я.— В каком-то смысле. Помнишь геометрическую прогрессию? Двое таких, как мы — тройной риск.

Руфь перевернулась на спину.

— Никто не узнает.

Я смотрел в мое небо.

— А еще я боюсь не оказаться с тем, кто день наверняка. Или ночь. Фэм, с которыми меня сводила судьба, были моим якорем. Я чувствовал себя нормальнее рядом с ними.

Руфь улеглась на мою руку.

— Ты был рассветом или закатом?

Я грустно улыбнулся.

— Одного без другого не бывает.

Мы вздохнули.

— А еще, если честно, есть кое-что другое. Я не позволял никому прикасаться к себе. В некоторых местах. Мне страшно, что ты станешь тем, кто это сделает. И мне страшно, что ты не сделаешь этого. Мои любовницы были замечательными, но никогда не переступали через эту невидимую линию. Они были нежны, но не лезли в душу. Ты — наоборот, уже по мою сторону линии. Некуда спрятаться. Поэтому мне страшно.

Руфь грустно улыбнулась.

— Смешно. Я бы действительно хотела этого с тобой.

Мы лежали в тишине. Я поцеловал ее волосы.

— Знаешь, Руфь, у меня так давно не было секса, я уже позабыл о нем.

Кто знает, что я теперь за любовник? Пожалуйста, не оставляй меня.

Давай решим позже. Ты мне нужна.

Руфь поцеловала меня в губы.

— Ты тоже мне нужен.

Я взял ее за руку, удивляясь снова и снова, до чего у нее крупная кисть.

Она отвернулась. Я поцеловал каждый ее палец.

— Когда мне разбили челюсть, я много молчал и думал,— сказал я.— Я читал, настоящие воины говорят перед битвой: «Сегодня хороший день для того, чтобы умереть».

Руфь улыбнулась.

— Смело сказано, но я сегодня умирать не хочу.

Я кивнул.

— Сначала я подумал, что это о согласии на смерть. Но теперь я считаю, что это значит больше. Не бояться умереть. Отказаться от страхов, которые смягчают смелость. Смотреть на врага и — одновременно — на свою жизнь. Выжить без страха. У меня много незавершенных дел. Я боюсь умирать. Это мешает в моей борьбе.

Руфь нахмурилась.

— Что у тебя незавершенное?

— Мне хочется оставить что-то после себя. Помнишь книгу, которую ты подарила на рождество?

Руфь кивнула.

— Я ходил в библиотеку. Антропологической литературы много. Целые горы! Нас не всегда ненавидели, Руфь. Почему мы об этом не знали?

Руфь внимательно слушала.

— Это изменило меня. Я рос, не понимая, что раньше было иначе. Я думал, мир всегда был таким и должен им оставаться. Зачем его менять? Но теперь, когда я знаю, что он был иным — я хочу верить, что он снова может измениться. Пусть через сто или двести лет.

Руфь кивнула.

— Во время перерыва на обед на работе я набираю текст. Про наш древний путь. Все, что я нашел. Чтобы восстановить нашу честь.

Руфь поцеловала мою ладонь.

— Но это еще не все. Я всегда боялся быть смелым. Это может звучать глупо, но для меня важно. Помнишь, я говорил тебе о буче Эл? Я хочу узнать, что с ней случилось. И еще одна моя подруга, буч, полюбившая другого буча. Я отверг ее дружбу, потому что считал, что бучи должны влюбляться только в фэм. Тогда у меня было узкое сознание. Например, я думал, что транс — всегда гей.

Руфь улыбнулась.

— Логично. Ты ходил в гей-бары.

Я кивнул.

— Да, но у меня было такое ограниченное восприятие! Мне казалось, что мы отличаемся от других, но между собой — одинаковые. Трудно поверить, что я перестал общаться с другом-бучом только потому, что ее любовница была таким же бучом. Я хочу извиниться перед Фрэнки.

Руфь поцеловала меня в щеку.

— А еще?

Я кивнул.

— Я был знаком с двумя детьми: Ким и Скотти. Я обещал вернуться и повидать их. И еще кое-что.

Руфь погладила меня по голове.

— Что?

Я лег на спину и посмотрел в мое небо.

— Написать письмо Терезе. Она все еще живет в моем сердце. Мы плохо расстались. Я хочу подобрать верные слова, даже если она никогда их не прочтет.

Хотелось спать. Руфь обняла меня.

— Ты найдешь свои слова,— сказала она.

Я вздохнул.

— Нужно раскопать воспоминания. Я отложил их, потому что было слишком больно. Теперь не могу найти.

Из окна подул свежий ветер. Я накрыл нас клетчатым покрывалом. Руфь была теплой и близкой.

— Спать? — спросила она.

Я кивнул.

— Побудь со мной, Руфь. Пожалуйста?

Она кивнула. Я зарылся носом в ее шею.

Руфь погладила меня по волосам и поцеловала в лоб.

— Спи, мой маленький дрэг-кинг.

***

Я уже перестал надеяться, что трубку снимут, когда прозвучал ответ Фрэнки.

— Это я. Джесс. Фрэнки, помнишь меня? — это все, что мне пришло в голову.

Тишина.

— Джесс? Это правда ты? Столько времени прошло.

Я покашлял.

— Да. Это точно. Слушай, Фрэнки, мне надо поговорить с тобой. Если ты не хочешь, твое право. Но я уже давно должен был извиниться. Мне хотелось бы сделать это лично, если ты не против. Я звоню из Нью-Йорка, но могу приехать в Буффало.

Тишина.

— Знаешь, Джесс… Я, конечно, сержусь на тебя. Но не настолько, чтобы отказаться от встречи. Кроме того, я приятно удивлена твоему звонку. Я буду на Манхэттене пятнадцатого числа по работе. Встретимся в «Герцогине» в одиннадцать вечера?

Я помолчал.

— Это лесбийский бар на Шеридан-сквер?

— Ага.

— Не уверен, что они меня пустят. Давай встретимся у входа?

— Ладно,— сказала Фрэнки.— Увидимся!

***

Пятнадцатого я волновался и грыз ногти, стоя под фонарем на Шеридан-сквер. Я увидел Фрэнки первым. Мы неловко стояли. Никто из нас не знал, что делать. Я протянул руку. Она пожала.

Я забыл, как хорошо рядом с бучами. Я смотрел на боевую стойку Фрэнки: защитная позиция, одна рука в кармане брюк, голова наклонена набок.

Фрэнки изменилась. Морщинки ползли по лицу мальчика-подростка, седые волосы пробивались сквозь рыжину.

— Я рад видеть тебя, Фрэнки.

— И я.

Моя нижняя губа дергалась. Я старался взять себя в руки.

— Я рад, что ты есть. Смотрю на тебя и вспоминаю ту часть моей жизни, которой как будто бы и не было без тебя. Для меня это важно.

Я обнял ее. Мы в шутку подрались. Я дернул за волосы, она ткнула кулаком в плечо.

— Джесс, что бы там ни было, ты мой старый друг. Мне не все равно.

Я восхитился ею.

— Ты видишься с нашей компанией? — спросил я.

Она кивнула.

— С Грант.

— С Терезой? — я задержал дыхание.

Фрэнки покачала головой.

— Помнишь буча Джен? Она с любовницей открыла цветочный магазин на Элмвуд-авеню. «Голубые фиалки». А кто еще? Даффи. Помнишь Даффи, профсоюзного работника?

Я улыбнулся.

— Да, я помню Даффи.

Фрэнки наклонилась ко мне.

— Ты не представляешь, как он убивался тогда. Он совершенно не хотел тебе навредить.

Я кивнул.

— Я знаю. У тебя есть его телефон? Я бы поговорил с ним.

Фрэнки кивнула.

Мы помолчали.

— Фрэнки, прости меня. Я считал свое поведение правильным. Но я отдалился от тебя из-за собственных страхов. Я сильно вырос с того дня. Ничего нельзя вернуть, но мне жаль, что так вышло.

Фрэнки махнула на вход в «Герцогиню».

— Ты сомневаешься, что тебя впустят туда? А я тогда сомневалась, что друзья захотят со мной общаться. Отвратительное чувство. Жаль, что теперь его чувствуешь ты. Знаешь, я уважала тебя. Мне так было нужно твое уважение в ответ.

Я потер глаза.

— Ты достойна уважения. Пойдем к пирсу?

Мы медленно брели по Кристофер-стрит к Гудзону.

— Знаешь, Фрэнки, раньше все было просто. Я буч, потому что люблю фэм. До безобразия просто. Никто нас не признавал, но мы держались.

А потом ты напугала меня. Как будто отняла правду.

Фрэнки покачала головой.

— Ничего я у тебя не отнимала. Представь себе, каково быть бучом, которому все подряд сообщают, что я живу неправильно, потому что не сплю с фэм? Это ты отняла у меня правду. Господи, Джесс, на меня мужики нападают на улице, называя бучом. Неужели при этом нужно доказывать что-то тебе?

Я покачал головой.

— Нет.

Я положил руку ей на плечо. Мы перешли Вест-сайдское шоссе и оказались до воды. Над нами зависла полная луна. Свет качался на волнах.

Фрэнки тихо спросила:

— Джесс, кто из старых бучей тебя воспитывал?

Я улыбнулся воспоминаниям.

— Буч Эл из Ниагара-Фолс.

— А меня — Грант,— сказала Фрэнки.

— Грант?

Я помнил ее как злобную выпивоху.

Фрэнки смотрела на меня.

— Грант была добра ко мне. Научила меня всему, что я знаю. Сказала, что мне не нужно ничего доказывать. Крошке-бучу такие правила были по нраву.

Я улыбнулся.

— Вот уж не думал, что Грант можно назвать доброй. Как и всех нас.

Фрэнки кивнула.

— Грант — тяжелый случай. Она редко слушает мудрые советы. Но для нас, молодых бучей, она хотела лучшей жизни. Иногда она соблазняла кого-нибудь, но это было по пьяни. Мне кажется, есть у нее тайная страсть, которую она боится признать.

Я нахмурился.

— В смысле?

Фрэнки пожала плечами.

— Похоже, ее страшно пугают собственные желания. Может, ее тянет к бучам. Или к мужчинам. Я не знаю. Бедная Грант! Я бы хотела помочь ей, хотя бы выслушать. Она ни за что не признается.

Мы молчали, вслушиваясь в волны. Фрэнки вздохнула.

— Знаешь, Джесс, я полюбила себя только после того, как позволила себе любить другого буча.

Я засмеялся.

— Мне казалось, ты совсем другая. С новой фэм каждую пятницу.

Фрэнки грустно кивнула.

— Я тоже так думала. Я так сильно хотела их любви… и переставала уважать после того, как они ее отдавали. Я была дерьмовым партнером.

Фрэнки смотрела на воду.

— И только разрешив себе полюбить другого буча, я научилась принимать себя такой, какая я есть. Знаешь, кто меня заводит, Джесс?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Старый буч, седой, с грустными глазами и мудрой улыбкой. У них гигантские руки. В этих руках мне хочется засыпать.

Я потрогал бревно, на котором мы сидели.

— Я их уважаю. Но люблю — фэм. Смешно, что мне все равно, какого пола фэм, я все равно без ума от них.

Фрэнки положила руку мне на плечо.

— Нам нужно вычеркнуть из определения слова «буч» то, что нам не подходит. Я устала от банальщины.

Я покачал головой.

— Надо признать, что после твоего признания я не мог перестать задавать себе вопрос: кто у вас с Джонни фэм в постели?

Фрэнки придвинулась.

— Никто. Ты имеешь в виду, кто главный? Кто трахает? Это необязательно совпадает с разделением на мужское и женское, бучей и фэм, Джесс.

Фрэнки погладила меня по плечу. Я вздрогнул.

— Расслабься, я же не подкатываю к тебе,— сказала она.

— Прости. Я не привык к прикосновениям.

Фрэнки разминала мне плечи. Было приятно.

— Хотя должна признаться, ты мне всерьез нравился.

Я нервно засмеялся.

— Не даешь мне расслабиться.

Она похлопала меня по спине.

— Ничего, привыкнешь. Ты была легендой, когда сменила пол. Как это было, Джесс?

Я пожал плечами.

— Не знаю, что и сказать. Нужно было выжить. Некогда было думать.

— Я теперь отличаюсь от тебя? — выплюнула она вопрос.

— Решай сама. По мне — так мы одной крови.

Мимо прошел теплоход. Люди смеялись на палубе. Я сидел лицом к Нью-Джерси, руки Фрэнки лежали на моих плечах.

— Ты все еще с Джонни?

Ее руки расслабились.

— Двум бучам вместе трудно, Джесс. Очень трудно.

Я вздохнул и кивнул.

— Слушай, Фрэнки. А если два буча вместе, они обсуждают чувства?

— Чувства? Какие чувства? — спросила она.

Мы засмеялись. Это было приятно. Мы смеялись и смеялись, до слез. Я прислонился к Фрэнки. У нее были сильные руки.

— Знаешь, Фрэнки,— сказал я.— Есть такие вещи, о которых я никогда не говорил с фэм. То, что делают с он-она. У меня никогда не находилось слов, чтобы описать это.

Фрэнки кивнула.

— Я понимаю. Слов не нужно.

Я покачал головой.

— Нет, нужно. Иногда мне кажется, что я захлебываюсь своими чувствами и не могу их высказать. Фэм спрашивают про мои чувства, но их словами этого не расскажешь. Мне нужны наши, бучевские слова.

Фрэнки обняла меня. Я плакал.

— Меня куда-то затягивает, Фрэнки. Я не слышу своих слов о важном. Не могу выразить.

Фрэнки обняла меня еще крепче. Я прижался к ее плечу. Она обнимала меня, как я буча Эл — сто лет назад в тюрьме.

— Фрэнки, откуда мне взять слова, чтобы описать то, что разрывает меня изнутри? Какие это слова?

Я посмотрел в небо.

— Как гром?

Фрэнки поцеловала меня в макушку.

— Да, как гром. И тоска.

Я поцеловал ее в плечо.

— Тоска,— повторил я.— Как красиво, когда это говорит буч.