Я вышел из метро на Кристофер-стрит. На улице, обсуждали геев и лесбиянок. Я вышел и оказался в середине толпы. Шел митинг.

Это была не первая демонстрация за права ЛГБТ-граждан. Обычно я останавливался, чтобы понаблюдать за демонстрантами. Меня переполняла гордость: молодежь не запугать, как наше поколение. Они в шкафу сидеть не будут.

Один молодой парень взобрался на трибуну и рассказывал толпе свою историю. Его возлюбленного избили бейсбольными битами до смерти, а его заставили смотреть. «Он умирал на тротуаре и плакал»,— говорил парень в микрофон.— «А я ничего не мог сделать. Долго мы еще будем терпеть? Нужно остановить эту жестокость».

Он отдал микрофон женщине с африканскими косичками. Та приглашала желающих высказаться на трибуну.

Девушка взобралась и взяла микрофон. Она говорила очень тихо.

«Парни в Квинсе. Кричали на меня и мою девушку. Неприличные вещи. Однажды выследили меня и изнасиловали на парковке. Мне не удалось сбежать».

Я плакал. Какой-то мужчина обнял меня за плечи.

— Я никому об этом не говорила,— призналась она в микрофон.— Даже своей девушке. Не смогла.

Она спустилась с платформы. Я восхищался ее смелостью. Не только пережила, но и набралась смелости признаться! Перемены следуют за отвагой.

Я вдруг перепугался до смерти, что никогда не смогу сделать этого сам.

Не то чтобы я хотел сказать что-то конкретное! Я и понятия не имел, что хочу сказать. Мне просто очень хотелось открыть рот и услышать собственный голос. Если не решусь сейчас, возможно, буду молчать всю жизнь.

Я подобрался к сцене. Ближе к своему голосу. Женщина с микрофоном смотрела на меня. «Будешь говорить?». Я кивнул. Меня подташнивало.

Кружилась голова. «Давай руку, братишка»,— предложила она.

Ноги тряслись. Я смотрел на толпу. Сотни лиц и все смотрят на меня.

— Я вовсе не мужчина-гей,— начал я.

Мой голос, прошедший микрофон и колонки, был удивительно чужим.

— Я буч, он-она. Так говорили злые языки. Не знаю, в ходу ли эти понятия сегодня. Но подростком я был он-она.

Все молчали. Я знал, что они слушают. Они слышат!

Одна фэм моего возраста стояла в стороне от толпы. Она кивала, как будто знала, о чем я сейчас скажу, и была согласна. Она тепло улыбалась, как будто о чем-то сейчас вспомнила.

— Я знаю все о боли,— сказал я.— Но не умею говорить о ней. Я знаю о том, как давать сдачи. Но я не умею делать это заодно с другими. Я борюсь в одиночестве, и меня побеждают, берут числом.

Дрэг-квин из тех, что постарше, помахала мне рукой в знак поддержки.

— Я вижу демонстрации. Я наблюдаю из-за угла. Иногда я чувствую себя похожим на вас, но я не уверен, что вы примете таких, как я, всерьез. Нас много. Тех, кто не вписывается. Мы не хотим быть на задворках общества. Нас бьют и сажают за решетку. Мы умираем на улицах. Вы нужны нам — но мы нужны вам так же сильно. Пусть я не знаю, как изменить мир, но разве мы не можем найти способ вместе?

Мы сильнее, если нас много. Мы помогаем друг другу. Мы спасаем друг друга от одиночества.

Мне аплодировали, как и остальным. Для меня это было знаком: надежда есть. Одна демонстрация не меняет мир, но люди говорят и слушают, и я верю, что это — изменит.

Я отдал микрофон. Женщина с косичками взяла его и положила ладонь мне на плечо.

— Спасибо, сестренка,— шепнула она.

Никто и никогда не звал меня сестренкой.

Я шел через толпу. Меня хлопали по плечу. Молодой парень-гей с листовками улыбнулся мне.

— Смело!

Я засмеялся.

— Вы даже не представляете, насколько.

Он выдал мне листовку в поддержку обнародования эпидемии СПИДа.

— Постой,— сказал кто-то.

Ко мне подошла молодой буч. Она напомнила мне Эдвин настолько, что я на секунду поверил, что она вернулась, чтобы дать мне шанс быть лучшим другом.

— Меня зовут Бернис. Меня очень тронули ваши слова.

Мы пожали руки. Это было приятно.

— Ты давно с нами?

Я не знал, что она имела в виду. Давно ли я понял, что мне нравятся женщины? Давно ли я наблюдаю за демонстрацией? В любом случае, довольно давно.

— В местном клубе проводят танцы для лесбиянок. Третья суббота каждого месяца. Я познакомлю тебя с друзьями. Поболтаем.

Я пожал плечами.

— Не факт, что меня пустят в женский клуб.

Бернис пожала плечами.

— Встретимся снаружи, зайдем вместе. У меня там друг охранник. Никто не будет приставать. Ты же об этом говорил на трибуне, верно?

Я засмеялся.

— Вот уж не думал, что мечты сбываются так быстро.

Бернис переступала с ноги на ногу.

— Придешь?

— Да,— кивнул я.— Страшно, но я попробую.

— Ура,— сказала она.— Вот мой телефон. Созвонимся.

Я забрался на мусорку и осмотрелся, держась за фонарь. Где та фэм?

Уже ушла.

Я отправился домой.

— Руфь,— постучался я к ней.— Открывай.

Она заметила мое волнение и удивилась.

— Что случилось?

— Я говорил с трибуны. Руфь, на Шеридан-сквер демонстрация, они дают желающим слово. Я говорил! Там были сотни зрителей. Жаль, что не было тебя. Вот бы ты услышала.

Руфь обняла меня.

— Я тебя всегда слышу, милый. Когда начинаешь высказываться, этот поток уже не остановить.

— Можно я позвоню от тебя?

Она пожала плечами.

Я знал, чей номер набрать. Позвонил в профсоюзный офис на 17-й и попросил Даффи. У него чертовски знакомый голос. Он сразу согрел меня.

— Даффи! Это Джесс. Джесс Голдберг.

— Джесс! — он выдохнул.— Джесс. Я так давно должен перед тобой извиниться. Прости меня за то, что я раскрыл тебя перед рабочими.

Простишь?

Я улыбнулся.

— Давно уже. Сегодня чудесный день. Можно с тобой встретиться?

Даффи засмеялся.

— Где ты сейчас? Как ты меня нашла?

— Я живу в городе. Фрэнки сболтнула о том, где ты работаешь.

— Сколько тебе идти до моего офиса?

Я посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать.

— На 16-й есть ресторанчик, на углу с Юнион-сквер. Встретимся там.

***

Я задумался, узнаем ли мы друг друга. Конечно, да. Он увидел меня в ту же секунду, когда я вошел. Я встал из-за столика и ждал, пока он подойдет.

— Джесс! — он пожал мне руку и смахнул слезу.— Я столько лет ждал, чтобы извиниться перед тобой лично.

— Все в порядке, Даффи. Я знаю, ты не специально. Все совершают ошибки. Просто было очень тяжело.

Даффи уточнил:

— Даешь мне еще один шанс?

Я засмеялся.

— Много шансов.

Даффи посмотрел в пол.

— За годы моей работы на профсоюз это была самая большая ошибка.

Тебе и так было нелегко. Я лишил тебя работы и уважения коллег. Я так хотел тебе помочь. И все испортил. Прости меня.

Я улыбнулся.

— Знаешь, Даффи, у меня есть дорогой мне человек. Руфь. Она тоже другая, как и я. Однажды меня избили, она хотела помочь и позвонила мне на работу. И допустила точно такую же ошибку. Я знаю, что повел тогда себя как дурак. Но даже несмотря на мою реакцию — я знал, что ты на моей стороне. Тут, на моей стороне, довольно мало народу. Но ты один из них. Я тоже допускаю ошибки. Ты меня прощаешь.

Даффи улыбнулся.

— Спасибо, Джесс. Я невероятно рад это слышать.

Я засмеялся.

— Ты хороший парень, Даффи.

Он покраснел, мы наконец сели за столик и заговорили о том, куда привела нас жизнь.

— Выгнали с переплетного завода за общение с коммунистами,— рассказывал Даффи.— Перегорел. Много пил. Потом бросил. Стал профсоюзным организатором. До сих пор работаю там.

Я рассказал, как бросил гормоны и переехал в Нью-Йорк. Что работаю наборщиком.

— Без профсоюза?

Я кивнул.

— Когда только появились компьютеры, никто не верил, что они способны поменяют ландшафт печатной индустрии. Профсоюзные работники не собирались суетиться и организовать что-то в компьютерной сфере. Так все и пошло.

Он посмотрел в упор.

— Жизнь тебя истерзала, Джесс?

Я пожал плечами и кивнул.

— Я вижу,— сказал он.— Ты как будто боишься, и одновременно тебе плохо.

Удивительно, как он это рассмотрел.

Я сменил тему.

— Сегодня хороший день, Даффи. Я залез на трибуну и говорил в микрофон на демонстрации. Я хотел рассказать, каково работать на заводе, когда администрация старается разделить людей, расстроить их планы. Я не уверен, что они бы меня поняли.

Даффи улыбнулся.

— Да, нужно разбираться в предмете, чтобы понять и прочувствовать.

Я вздохнул.

— Мне интересно, ты считаешь, что изменить мир можно? Или сопротивление будет продолжаться вечно?

Даффи подумал и кивнул.

— Джесс, я верю, что мир можно изменить. Он и сам меняется. Правда, иногда в плохую сторону. Я не оптимист. Скорее я считаю, что ситуация не позволяет нам отказаться от битвы. В каком-то смысле успех всегда в наших руках.

— Я хочу лучше понимать перемены. Не хочу зависеть от них, как щепка в океане. Я как будто просыпаюсь. Мне интересна история. Я исследую данные о древних людях. О таких, как я. Изучаю, как все было раньше.

Даффи посерьезнел.

— Вот это моя Джесс. Я помню тебя такой. Теперь ты готова к сопротивлению.

Я засмеялся.

— Хочешь поработать со мной организатором? — бросил он.

— Чегооо? — удивился я.

Даффи поднял руки.

— Просто обдумай. Ты всегда была организатором. Я понимаю, это нелегко, но твоя жизнь вообще непростая. Возможно, тебе трудно работать как женщине. Но возможно. Я помогу. И мои коллеги помогут.

Что-то подсказывает мне, что ты всегда этого хотела. На этот раз я ничего не испорчу.

Даффи подтолкнул меня рукой.

— У тебя есть сила, но ты ее не используешь. Нельзя изменить мир в одиночестве. У меня есть люди, которые помогут. Мы все им объясним.

Я медленно выдохнул.

— Я не знаю, Даффи. Это сложно. Я боюсь надеяться на успех.

Даффи покачал головой.

— Я не обещаю рая. Но возможность высказать свое мнение и помогать другим делает нас сильнее. Жить без надежды значит уже умереть. Ты имеешь право попробовать. Ты уже думаешь о том, чтобы изменить мир!

Попробуй представить, чего мы можем добиться вместе. Ты уже столько всего перепробовала. Не отказывайся от надежды.

— Ух,— высказался я.— Мне нужно серьезно подумать.

Он улыбнулся.

— Думай, сколько влезет. А мне пора на работу. Если хочешь, поужинаем завтра вместе. Поговорим еще.

— Дай-ка свериться с расписанием,— прищурился я.— Думаю, завтрашний вечер кристально чист. Договорились.

Перед тем, как удалиться, Даффи отдал мне книгу «Тайны рабочего класса». На форзаце значилось: «Для Джесс. С большими надеждами».

— Я давно хотел ее подарить тебе,— сказал он.— Хорошо, что оказался экземпляр под рукой.

Я вспомнил автобиографию мамаши Джонс, подписанную когда-то точно так же.

— Даешь мне еще один шанс?

Он улыбнулся.

— Много шансов.

Мы пожали руки. Он пошел к выходу. Я вдруг вспомнил кое-что.

— Ой, Даффи, я все хочу тебя кое о чем спросить и не выходит. Ты коммунист?

Даффи медленно обернулся.

— Я не знаю, что ты вкладываешь в это слово, поэтому не буду отвечать коротко. Давай обсудим завтра за ужином.

Я кивнул.

— Справедливо.

***

День был жарким, и ночь не принесла прохлады. Жарко и влажно.

Трудно дышать. Гром скрипит на горизонте. Я думаю о том, как меняется моя жизнь: в мелочах и по-крупному.

Я думаю о Терезе. Письмо. Я так и не написал его. Получится ли у меня?

Дождь стрекотал по окнам. Я думаю о письме, а в окно летят отблески молний.

Мне снится сон.

Я шел по широкому полю. Женщины и мужчины, даже дети стояли вдалеке, смотрели на меня и кивали. Я шел к домику на опушке леса.

Место казалось знакомым.

Внутри были люди. Такие же другие, как и я. Мы отражались друг у друга в лицах, сидя в общем кругу. Было трудно определить, кто был мужчиной от рождения и кто — женщиной. Каждое лицо светилось красотой, как будто каждый был звездой кино и телевидения. С такой красотой не рождаются. Ее создают, о ней заботятся.

Я гордился тому, что меня приняли в круг. Было здорово чувствовать себя одним из них.

Посередине горел костер. Один из самых старших людей в кругу привлек мое внимание. Был ли он по рождению мужчиной? Женщиной?

Я не знал. Она держала в руках объект, и мы должны были относиться к нему как к существующему в реальности. Это кольцо, подаренное мне индейской женщиной в детстве.

Захотелось вскочить и броситься к моему кольцу. Я сдержался.

Она указала на тень, отбрасываемую кольцом на земле. Я кивнул. Тень была столь же реальной, как и сам предмет. Она улыбнулась и провела рукой между кольцом и тенью. Реально ли пространство между ними? Она призвала весь круг задуматься. Я посмотрел на сидящих рядом. Тень от ее рук пробежала по стенам хижины.

Она воззвала к настоящему. Мое сознание сползало в прошлое, в будущее. Разве они не связаны сегодняшним днем? — молча спросила она.

Я почувствовал, что жизнь замкнулась в круг. Расти непохожим на других. Стать бучом. Выдавать себя за мужчину. И снова отвечать на этот вопрос: мужчина или женщина?

Уличные крики разбудили меня. Просыпаться не хотелось. Я пытался удержать сон, надеясь, что он расскажет мне о будущем. Что бы я сказал сейчас сидящему на перевернутой корзинке в огородике молодому бучу?

«Моя соседка Руфь как-то спросила, стал бы я что-нибудь менять в своей жизни, если бы мне дали шанс? И я ответил: нет».

Мне жаль, что жизнь оказалась трудной. Но если бы я не прошел этот путь, кто бы сделал это за меня? Я почувствовал себя в самом центре своей жизни. Обрывки сна все еще обнимали меня.

Я вспомнил о вызове Даффи. Попробуй представить, чего мы можем добиться вместе. Я закрыл глаза и успокоился.

Где-то рядом захлопали крылья. Я открыл глаза. Парень на соседней крыше отпускал голубей в рассветное небо. Как сны.