Я улыбался, прижимая корзинку бузины к кожаной куртке. Вот Руфь обрадуется, что я нашел ягоды зимой! Они напомнят ей о доме. А у меня появится бузинный пирог.

Я посмотрел в ту сторону, откуда должен был приехать поезд метро.

Хотелось скорее попасть домой. Солнце уже почти взошло. Руфь вот-вот сядет за швейную машинку. Я принесу бузину, и она улыбнется, как будто взошло второе солнце.

Я услышал их до того, как они появились. Трое белокожих подростков.

Они шумели, чтобы скрыть застенчивость. Перепрыгнули через турникеты. На таблетках после долгой ночи.

Сначала напали на старика. Он спал на скамейке, пока на него не накинулись. Толкали, пинали, били. Он вырвался и убежал.

Тут я допустил ошибку. Отошел подальше, отрезав себя от выхода и возможной помощи. Некоторые ошибки в жизни прощаются, другие несут уроки, которые невозможно забыть.

Они подходили ближе. Я не пытался спрятаться за колонну. Трусость пахнет хуже неудачи. Я запустил руку в корзинку и вынул горсть бузины.

Раздавил ягоды, вдохнул их запах. Они пахли, как все битвы моей жизни, проигранные и выигранные, вместе.

Я поставил корзинку с бузиной на асфальт. Жаль, что Руфь не узнает, как я нашел ягоды зимой. Жаль, что я не проведу с Руфью еще сколько-нибудь времени. Жаль, что не успею поблагодарить ее за то, сколько жизни она мне подарила.

Я расположил ключи между пальцами руки, как кастет. Они подходили.

Охотники. Я — добыча. На маленькую секунду я пожалел, что доверился Руфи. Я снова доверился. Теперь разочаровываюсь. Но все эти мысли быстро удалились. Началось действие.

Главарь подошел ближе.

— Что это у нас тут? — нежно уточнил он, потянувшись к моему лицу.

Я схватил его за руку. Он улыбнулся. Начинается. Я спрятал руку с ключами. Остальные двое глупо улыбались. Но главарь смотрел пристально, как коп. Он ждал проявления слабости.

— Да кто ты такой? — спросил он снова.— Хрен поймет. Сейчас выясним.

Его слова отлетали от меня, как горох. Я старался не слушать. Ничего нового. Неважно, что он говорит. Неважно, что я отвечаю. Важны только действия, расположение наших тел в пространстве, расстановка сил, незащищенные участки и сильные руки. У меня была одна возможность остановить бой, и я хотел использовать ее с умом. Когда драка начнется, они наверняка победят.

Я посмотрел главарю в глаза, умело скрывая страх. Мы оба знали, что страх есть. Мне не хочется умирать. Я боюсь. Но он не знает градуса моей ярости. Да, они могут меня убить. Но точно так же я могу унести одного из них в могилу. Подуло ветром. Приближался поезд. Успеет ли он?

Началась драка. Главаря подвело его тело, оно подсказало, что он готов к движению. Я всадил ключи в его подбородок. Он прикусил язык. Кровь брызнула мне в лицо и потекла по запястью. Поезд был совсем близко.

Открытое горло второго парня. Я махнул рукой в его сторону. Даже несмотря на визг тормозов, было слышно, с каким хлюпающим звуком выходят из его тела ключи.

Кулак врезался в мою челюсть. Я влетел в металлическую колонну головой. Свободной рукой я стирал чужую кровь с глаз, поднимаясь на ноги.

Двери вагона открылись. Люди пробежали мимо. Двери закрылись, я остался один. Парни исчезли. Я был весь в крови. Сколько из нее было моей собственной? Голова тряслась. Челюсть пронзила обжигающе горячая, ледяная боль. Я плохо видел. В ушах звенело.

Я вышел на 14-й. Мне очень хотелось идти сразу к Руфи. Лучше умереть на руках того, кому не все равно. Но одновременно я понимал, что в больницу вдвоем мы не пойдем. Может, если я приду один, меня не заставят раздеваться?

Я ввалился в больницу Сен-Винсен. Меня подхватили. Протянули формы. Я записал вымышленные данные страховки. Как быстро они поймут, что она поддельная?

Медсестра уложила меня. Врач смотрел мне в глаза. О чем он думал?

Потолок куда-то ехал. Нет, это меня куда-то везли. Я открыл глаза и увидел, что мне зашивают раны на подбородке. Не было сил сопротивляться. Голова раскалывалась.

Когда я снова открыл глаза, в комнате была только медсестра. Она что-то писала. Я попробовал встать. Она подошла и помогла мне.

— Осторожнее,— сказала она с опаской.— Вы понимаете, где находитесь?

Я кивнул.

— Вы несколько раз приходили в сознание. Вам сломали челюсть.

Придется перейти на молочные коктейли. Мы обработали рану на голове. У вас сотрясение мозга. Мы ждем рентгеновские снимки.

Возможно, понадобится остаться на ночь.

Я почувствовал, как отекло и распухло мое лицо. Ее улыбка потеплела.

— Полицейские помогут вам составить отчет о нападении.

Мои глаза распахнулись.

— По закону мы обязаны это сделать,— сказала она.— Лежите, не вставайте. Я скоро вернусь.

Как только за ней закрылась дверь, я встал. Комната кружилась. Зрение подводило. С головой было что-то не так.

Скоро они выяснят, что страховки нет. Позовут копов. Я наврал в анкете.

Заберут в участок. Нужно бежать. Я проверил кошелек. На такси денег хватит.

В приемном отделении был такой гвалт, что меня не заметили.

Холодный ветер приятно обдувал распухшее лицо, зато от холода ломило голову. Я поднял руку на углу 14-й. Остановилась машина.

— Куда, друг? — уточнил водитель.

Я не отвечал. Он нахмурился.

— Мистер, вам куда?

Я размахивал руками.

— Напились, что ли?

Руфь. Мне нужно попасть к Руфь. Я постарался приоткрыть рот, чтобы он увидел зашитые десны.

— Божечки,— сказал водитель.

Я сделал вид, что пишу. Он протянул мне блокнот, я записал адрес. Мы поехали.

— Что случилось?

Я пожал плечами.

— А, точно, вы ж не говорите.

Он остановил машину у подъезда.

— Три-сорок.

Я протянул пятерку и помахал, предлагая оставить чаевые.

***

Мне безумно нужна была поддержка Руфи, но я боялся стучать в ее дверь. Я достал ключи, залитые чьей-то кровью. Постарался дышать размеренно, чтобы меня не стошнило. Так и захлебнуться можно. Я закрыл дверь. В нее постучали. Наверняка Руфь. Я затаился и ждал.

Она ушла.

Почему? Почему я так хотел увидеть ее — и не мог этого сделать? Я стеснялся своей слабости? Вдруг я переступлю невидимую границу, и она отвернется? Что, если я потеряю и ее?

Я хотел зайти в соседнюю квартиру. Упасть на колени и попросить спрятать от всего мира. Защитить. И самое важное — обнять. Мне так страшно было просить.

Голова безумно болела. Рот не открывался. Страх кипел в горле. Я чувствовал себя запертым в собственной голове. Голова ныла, комната вертелась, как чертово колесо.

На секунду я испугался, что так и не попрошу помощи, даже сильнее, чем услышать отказ. Я из последних сил открыл замок на двери и упал к двери Руфи, колотя в нее кулаком. Лучше бы она открыла.

Она открыла. В том самом фартуке. Откинула красные волосы с глаз.

Мой подбородок трясся и болел. Я пытался говорить. Она увидела зашитую челюсть. Протянула руку, провела в кухню, усадила. Я старался сказать всего одно слово, но она не понимала.

Руфь протянула блокнот. Я еле держал карандаш в раздутой правой руке. Она вытащила лист пергаментной бумаги, намазала на него крем и протянула мне. Пальцем дрожащей левой руки я написал свое слово: ПОМОГИ.

Руфь осела на пол и обняла мои коленки. Плакала так страшно, что я пытался успокоить ее, гладил по широким плечам.

— Вот почему я не хотела с тобой дружить,— всхлипывала она.— Я знала, что мне придется смотреть. Я могу не смотреть, когда это происходит со мной. Но когда это случается с другими, смотреть приходится.

Она подтвердила то, чего я боялся. Я просил слишком многого.

Я встал и потащился к двери. Руфь остановила меня.

— Джесс, прекрати. Куда ты идешь?

Она вытерла глаза тыльной стороной руки. Я смирно стоял, переваривая очередной отказ.

— Милый,— она погладила меня по щеке,— прости. Я просто не сдержалась. Пойдем.

Она уложила меня в кровать. Солнечные лучи терзали меня. Она опустила жалюзи.

Я лежал на ее подушке, чувствуя вышивку щекой. Голова болела все сильнее. Я привстал, не в состоянии объяснить, почему не могу лежать.

Руфь дотронулась до моего затылка. Я скривился от боли. Она посмотрела на пальцы, залитые кровью.

— Джесс,— прошептала она.— Мне страшно.

Я ждал нового отказа. Руфь подняла мою руку и поцеловала каждый синяк. Рядом с ней я не боялся смерти.

Она прижала мою голову к себе. Было больно, но мне хотелось почувствовать нежность. Ее голос был совсем низким:

— Я читала в старом журнальчике. Раньше, давным-давно, таких людей, как мы, считали особенными в хорошем смысле. Если бы я могла, Джесс, я унесла бы тебя в те времена. О тебе бы заботились как следует. Тебя бы любили.

Я попытался сесть.

— Облокотись на меня, Джесс. Тебе нужен отдых.

Мы улеглись в уютный крендель. Она гладила меня по груди.

— Я знаю, что ты боишься. Все будет хорошо,— шептала она.— Хуже всего, если попадают по голове. Я всегда боюсь потерять себя, мысли, воспоминания. Ты тоже?

Она вытирала мои слезы. Я закрыл глаза.

— Не спи, милый,— говорила она.— Постарайся не засыпать.

Я хотел спать.

— Я расскажу тебе историю,— пообещала она.— О детстве. Хочешь?

Я поморгал и внимательно уставился на нее.

— О, Джесс… Вот бы ты увидел виноградники. Вот бы почувствовал, как пахнут ягоды осенью.— Руфь посмотрела на меня и улыбнулась.— Однажды я сделаю тебе пирог с виноградом. Не считая бабушки и мамы, я пеку самые вкусные пироги в долине.

Звучало предложение так себе (пирог из винограда?), но это было неважно.

Голос Руфь завораживал.

— Мне хотелось бы показать тебе, как меняется долина с каждым сезоном. Дядя Дэйл знает каждое дерево под снегом — по их силуэту.

Виноградники первыми чувствуют весну. И мы с ними — когда приходит время заниматься землей, мы чувствуем, что она уже пахнет весной.

Мужчины подрезают лозы, мы привязываем их к дощечкам. Женщины всегда работают вместе на винограднике, Джесс. Это тяжелая работа — собирать виноград. Но это замечательное время. Я помню только наш смех и разговоры. Все истории начинаются одинаково: «Помнишь, когда…».

Руфь проверила, не сплю ли я.

— Мне было восемь лет, когда дядя Дэйл решил, что пора мне подрезать лозы с мужчинами. Мать отказалась. Она с тетей и бабушкой забрали меня с собой. Они знали, что я не такая, как мужчины.

Голова болела. Руфь погладила меня по плечам.

— Дядя Дэйл сказал ей, что мне не хватает мужского присмотра. Отец рано умер. Дэйл брал меня на охоту. Он рассказывал о холмах, где жили индейцы. Правительство прорубило дорогу по древнему кладбищу. Это было неправильно. А еще Дэйлу не нравилось, как меня растят. В мне не было ничего мужского, и он боялся, что это его вина. Однажды мы брели по индейскому холму. Облака летели, бросая тени на землю и озеро. Дядя Дэйл был недоволен. Я думала, что он перестанет брать меня на прогулку. На вершине холма я увидела мужчину с длинными темными волосами. Дэйл заговорил с ним. Потом показал на меня и сказал: «Учу парня быть мужчиной». Его голос был безрадостным, как будто он заранее признал поражение. Мне было стыдно. Но мужчина положил руку на плечо дяди Дэйла. «Оставь парня в покое». Дэйл повесил голову и кивнул. После этого он посмотрел на меня иначе.

Руфь плакала. Я погладил ее по волосам.

— Я так хотела, чтобы он меня любил. И после того случая все пошло на лад. Раньше он никак не мог поверить, что я не вырасту мужчиной. Но после того дня мы больше не ходили на охоту. Мы просто гуляли. Холмы ему нравятся больше людей. Мне нравилось быть рядом с ним.

Она высморкалась.

— Через много лет мы заговорили о той встрече. Дэйл сказал, что ничего не помнит. Наверное, это индейский дух, сказал он мне. Я не знаю, что было на самом деле. Но в тот день все равно что-то произошло. Наши отношения изменились, а ему трудно в этом признаться.

Я поменял положение головы.

— Джесс, тебе нельзя спать. Джесс!

Я потерял сознание.

Дни шли, а я то приходил в себя, то терял сознание. Руфь привела какую-то женщину. У нее были теплые руки. Она очистила затылок от крови. Руфь поила меня через трубочку. Моя кровь осталась на постельном белье, на вышитых подушках, даже на уютных стенах спальни Руфь.

Раньше Руфь шила. Теперь она рыдала. Мне было стыдно. Я занял всю ее жизнь, и пятна моей крови трудно оттирались.

Однажды утром я почувствовал ее прохладный поцелуй на моем лбу. Я забыл про челюсть и попробовал заговорить. Не получилось. Я закрыл лицо руками. Она положила сверху свои ладони.

— Ты поправляешься, милый. Посмотри. Посмотри мне в глаза.

Она держала в ладонях мою голову, как хрустальный шар. Я смотрел на нее и задавался вопросом: с чего я взял, что ей можно навязаться?

Она посмотрела в пол.

— Я сделала что-то плохое, Джесс. Хотела помочь. Сходила в твою квартиру, нашла телефон твоей работы. Подумала, если скажу, что ты болеешь, они не уволят тебя. Но я сказала про тебя «она». Думаю, теперь все же уволят.

Руфь дотронулась до моего лица.

— Ты злишься?

Я покачал головой. Подумаешь, ошибка. Я вспомнил, как Даффи сделал такую же, и наконец простил его.

Я помахал рукой, чтобы попросить блокнот. Руфь принесла. Правую руку саднило, но написать все-таки удалось. Я написал то, что я боялся не успеть сказать. Руфь прочитала вслух: «Спасибо за твою любовь». Мы заплакали.

***

Не дожидаясь, пока начну говорить, я зашел в агентство и написал на бумажке, что ищу работу. Меня тут же вывели в смену. Я ценный работник! Рождество было близко, и бюро еле справлялись — даже в три смены — с потоком заказов рекламных агентств. Я соглашался на все. Мне нужны были деньги.

Ночью я погружался в строки текста. Лицо подсвечивалось бледным огнем монитора. Корректорские коды стали поэзией. Буквы на белом фоне пели. Эту мелодию было слышно. Смысл в музыке, не в словах.

На рассвете я обнаруживал себя в тренажерном зале, останавливаясь на минуту только при сильном головокружении. Я хотел забраться в тело поглубже. Ярость и страх не вырывались из зашитого рта. Я выпускал их из мышц.

Я боялся взорваться. Тренажерный зал поначалу помогал снимать напряжение, но со временем он стал одним из источников его. Бомба тикала. Взрыв близился.

Я плохо спал. Было страшно отключиться и никогда не прийти в себя.

Руфь волновалась, когда я надолго уходил. Это было видно по ее лицу, когда я стучал в дверь, чтобы сообщить, что вернулся домой.

— Где тебя носило? — спрашивала она, протягивая белковый коктейль.

Ответ был необязателен.

Одним декабрьским утром я забрел на пляж дальнего скалистого берега.

Я брел мимо волн, думая о том, сколько моей жизни ушло в пользу извечных страха и молчания. Убивало ли молчание Рокко? Или безымянного слугу? Что я скажу, когда швы наконец можно будет снять?

***

Бригадир третьей смены выдал чек за два дня до рождества. Утром я пойду в офис и заберу деньги. Мне нужен подарок для Руфи.

Я незаметно забрался в щель между двух автоматов с напитками. Это моя комната отдыха на работе. Я откинул голову. Приступы боли смягчились, но продолжали приходить.

В столовую вошли две наборщицы, Мария и Карен. Они хихикали, а я надеялся, что меня не обнаружат.

— У тебя есть мелочь? — спросила Мария.

Ее руки всегда притягивали мое внимание. Некоторые несут свои ладони как тяжелые чемоданы, другие говорят руками. У Марии все было странно. Ее руки вели совсем другой разговор, нежели их хозяйка. Она могла нервно смеяться и прикусывать губу, а ее руки были спокойны. Ее слова могли ранить, но руки в этот момент поглаживали коллегу по плечу. Я представлял, как эти удивительные руки дотрагиваются до моей спины.

— Жутко,— сказала Мария,— как он смотрит на меня.

— Кто? — спросила Карен.

Мария вздохнула.

— Парень, который вечно отмалчивается, Джесси. Смотрит так, что мне не по себе.

Карен засмеялась.

— Может, ты ему приглянулась.

— Ыыы,— протянула Мария.— Смотрит как на кусок мяса.

— Он совершенно безобиден,— хихикнула Карен.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мария.— Может, он психопат.

Карен возразила:

— Такой феминный, наверняка гей.

Они уходили.

— Говорю тебе,— подвела итог Мария,— лучше держаться от него подальше.

Рука Марии покоилась на спине Карен. Я закрыл глаза и подождал.

Затем вышел и решил никогда не возвращаться.

***

Дома я установил зеркало на диване и нашел ножницы. Мне пришлось пару раз приложиться к стакану виски — через трубочку — пока не удалось срезать все швы. Я вытянул их, как будто снимал старый пластырь — не медленно и не быстро. Уверенно. Рот я промыл остатками виски и допил все, что было в бутылке, чтобы уснуть и не думать о том, как ранили меня слова Марии.

Я проснулся и с трудом добрался до 34-й, уворачиваясь от толп покупателей. Я знал, что ищу. «Ваша лучшая швейная машинка»,— написал я на бумажке и подал продавцу. Я и забыл, что снова могу разговаривать. Привык молчать.

Она привела к витрине. Все машинки были похожи… кроме одной. Я знал, что выберу ее. Продавец тоже указала в сторону механического чуда. Эта швейная машинка сверкала, как мотоцикл. Продавец перечисляла, какие есть функции и особенности, расхваливала модель.

Я улыбался и ничего не понимал. Зато я мог представить, как Руфь склоняется над этим чудом, воплощая в жизнь самые невероятные идеи.

Выкладывая наличные кассиру, я чувствовал волшебство. Я уже почти позабыл, как это бывает.

Под снегом я дотащил машинку до такси.

Дома я яростно прибирался. Квартира заблестела. Теперь я почувствовал себя грязным по сравнению с ней. Принял долгий горячий душ, позволяя челюсти согреться, чтобы она перестала щелкать, когда я открываю рот. Я вытерся и накинул свежую футболку с брюками хаки.

Причесался и заглянул в зеркало. На меня смотрел кто-то грустный и взрослый. Я потрогал свои мышцы. Спасибо тренажерному залу и моей выдержке. Подарок самому себе. Физическое доказательство моего стремления жить.

Я нашел китайскую упаковочную бумагу в лавке. Указал на нужную. Я по-прежнему сохранял молчание.

Заговорил только с Руфью. Постучался к ней накануне рождества.

— Где тебя носило? — снова спросила она.— Заходи. Таня и Эсперанса уже пришли.

Я не двигался.

— Все в порядке?

Я щелкнул челюстью.

— Руфь.

Ее глаза наполнились слезами.

— Спасибо за все, что ты сделала за меня.

Мы соприкоснулись лбами.

— Прости меня,— сказал я.— Я просил слишком многого.

— Шшш,— ответила она.

— Руфь, я люблю тебя.

— Шшш, я в курсе.

Она обняла меня.

— Я тоже люблю тебя.

Мы крепко обнимались, как после долгого расставания.

— Я тоже хочу! — высказалась Таня.— Проходи, парень.

Руфь улыбнулась.

— Джесс не парень. Он — буч.

Я не слышал этого слова несколько лет. Я так еще плохо знал Руфь.

— Ооо, милый,— осмотрела меня еще внимательнее Таня.— Я бы тебе станцевала.

Руфь представила меня Эсперансе.

— Очень приятно,— на испанском прошептала Эсперанса. Ее голос был таким же спутанным, как наши с Руфью. Эсперанса покраснела, когда я вежливо поцеловал ее руку.

— Мы наряжаем елку. Присоединяйся,— протянула она мне мишуру.

Я скромно улыбнулся.

— Я не умею. Никогда этого не делал.

Эсперанса нахмурилась:

— Даже в детстве? Слишком бедная семья?

Я засмеялся. Моя челюсть щелкнула.

— Слишком еврейская.

Руфь протянула мне свежий пряник.

— Имбирный. Попробуй.

Я снова погрузился во вкус.

— Мы готовим для друзей, застрявших в больнице из-за СПИДа.

До этого мне казалось, что эпидемия СПИДа разворачивается в каком-то другом мире, далеко от моего.

— Можно мне с вами?

Руфь вздохнула.

— Если хочешь.

Таня выдала мне чашку.

— Фирменный «эггног» Тани. Если не развеселишься с него, тебя ничего не проймет.

Руфь вытерла руки о фартук.

— Поосторожнее с ним.

Таня скорчила рожицу.

— Не слушай ее.

— Мы идем в дрэг-клуб вечером. Хочешь? — позвала Эсперанса.

Я посмотрел на Руфь. Она пожала плечами.

— Я научу тебя кой-чему на танцполе, милый,— сказала Таня.

Я засмеялся.

— Я тоже могу научить паре трюков.

— Боже милостивый,— Таня схватилась за голову.— Дожить бы.

Эсперанса улыбалась.

— Я покажу, как танцуют настоящий меренге.

Я вспомнил о подарке для Руфи.

— Сейчас вернусь.

Я притащил гигантскую коробку в гостиную. Руфь тяжело опустилась на диван, как будто в коробке были плохие новости.

— Это тебе,— улыбнулся я.

— Открывай, подруга,— подначивала Таня.

Руфь прикусила губу.

— Ну зачем ты.

Вся моя любовь поместилась в ответную улыбку.

Она вздохнула, развернула бумагу, аккуратно сложила и убрала ее.

Когда Руфь увидела, что внутри, она задержала дыхание. Я видел, как она рада видеть машинку. Ее пальцы бережно бежали по корпусу.

— Сошью тебе костюм,— прошептала она.

Я удивился.

— Серьезно?

Руфь кивнула и укусила себя за костяшки пальцев. Она встала и вышла к наполовину украшенной елке.

— Это тебе,— протянула она два свертка.

Первый оказался книгой. «Американская гей-история». Руки дрожали, когда я листал страницы.

— Смотри,— Руфь открыла оглавление.— Помнишь, я говорила, что таких, как мы, уважали? Посмотри, здесь целая глава об индейцах. А еще…— она листала.— Вот о женщинах, живших, как мужчины.

Я плакал.

Эсперанса посмотрела на обложку книги.

— Вечно стригут под одну гребенку.

— Шшш,— покачала головой Руфь. Она протянула мне второй сверток.

— Открой.

Акварель. Кто-то смотрит в небо, полное звезд. Это лицо, которого я никогда не видел со стороны. Мое.

— Дай-ка поглядеть, милый,— потянулась Таня.— Ооо, Руфь, какое чудо! Очень похоже.

— Руфь,— сказал я.— Я что, действительно так выгляжу?

Она кивнула и улыбнулась.

— Когда ты едва не умер, я стала рисовать твое лицо. Мне хотелось, чтобы от тебя осталось больше, чем просто воспоминания. Твои глаза были закрыты, но я хорошо помню, как они светились под ночным небом.

Руфь села на диван. Мы обнялись. Эсперанса и Таня примостились рядом на полу.

Мой подбородок дрожал и болел.

— Я искал вас всех так долго. Не могу поверить, что наконец нашел.

Я обнял Руфь снова.

Эсперанса положила руку на мою коленку.

— Знаешь, как переводится мое имя?

Я покачал головой.

— Нет. Но оно красивое.

Она улыбнулась.

— Эсперанса на испанском значит «надежда».