Пожар не оставил вариантов. Я не мог просто сдаться. Это было бы опаснее для моей жизни, чем борьба за выживание.

Машинописным бюро до осени новые сотрудники не требовались, и я хватался за все подряд.

К сентябрю подписал договор и въехал в квартиру на Канал-стрит. Она оказалась просторна, но грязновата. У меня не было сил ее отдраивать или денег — меблировать, и я просто поселился. Подумал, что наверстаю. Купил надувной матрас, одеяло и подушку. То, без чего не обойтись. Мне нужно было спокойное место, чтобы выспаться.

Вечером я выглянул в окно у пожарной лестницы. Несколько чахлых деревьев выстроились по линейке. В городе всякий клочок зелени зовут парком. Пробки в направлении Бруклина рассосались. Мексиканские напевы летели по ветру. Три девочки сидели на пожарной лестнице напротив, расчесывая друг другу волосы и напевая что-то азиатское.

Кто-то в доме ругался. Женский голос, мужской голос, звук удара. Я сжался. Тишина. Из открытого окна соседской квартиры слышен стрекот швейной машинки.

Вечерние огни смягчали надвигавшуюся ночь. Если звезды по-прежнему и светят, мне отсюда ничего об этом не известно.

***

Я встретил соседку-швею только через несколько недель. Я открывал свою дверь, она закрывала свою. Я бросил приветствие. Она не ответила.

Я вздрогнул, когда рассмотрел ее лицо. Синяки всех цветов радуги: желтый, красный, синий… Волосы выкрашены в дикий красный цвет.

Мир ее не баловал. Я заметил кадык, широкие ладони, то, как она отвернулась, когда я заговорил.

Каждый день такие, как я, ходили по улицам города. Нас было столько, что мы легко основали бы собственный город. Мы обменивались быстрыми взглядами, не привлекая внимание прохожих. Нам и по одиночке доставалось, зачем усугублять? Мест, где мы могли бы открыто общаться и чувствовать себя в безопасности, не существовало.

Теперь я знал, что рядом со мной живет человек, выпадающий из стандартного мира. Как и я.

Мы не были знакомы.

Я отмечал звуки и запахи, рвущиеся в подъезд из соседней квартиры.

Она постоянно шила, слушала Майлза Дэвиса, готовила что-то сногсшибательное.

***

В субботу вечером она прислонила два пакета овощей к двери, возясь с замком на двери подъезда. Я достал свой ключ.

— Позвольте, я открою.

Она ничего не сказала. Дождалась, пока я открою, и поскакала вверх по лестнице.

— Помочь вам с сумками? — предложил я.

— Считаете, я не справляюсь? — рявкнула она.

Я остановился.

— Там, откуда я родом, принято предлагать помощь. Это просто знак уважения.

Она шла наверх.

— Там, откуда я родом,— крикнула она,— слабых женщин никто не любит!

И хлопнула дверью.

Я поднимался к себе, кипя от обиды.

***

Целый день я придумывал, как бы познакомиться с ней. Вышел на лестничную площадку и слушал мотаунский ритм-энд-блюз, играющий на полной громкости. Наконец набрался храбрости и постучал. Дверь приоткрылась на длину дверной цепочки.

Я заговорил первым.

— Простите, что беспокою,— сказал я,— но у нас как-то не очень заладилось. Вы зря думаете, что я мужчина. Я женщина.

Она вздохнула и сняла цепочку.

— Слушайте,— дверь открылась чуть шире.— Я не знаю, зачем вы затеваете психологические беседы в коридоре. У меня гости. Вы отвлекаете от разговора.

Я слышал, что в комнате шепчутся другие дрэг-квин.

— Кто это, Руфь? Симпатичный. Пусть заходит!

— Таня, прекрати,— Руфь яростно обернулась к подруге. Я знал, что на меня смотрят из комнаты.

Руфь явно была не в настроении.

— Я не хочу хамить,— сказала она мне,— но это моя квартира. Хватит докучать.

Я положил руку на косяк двери.

— Мне нужно поговорить.

Она уставилась на мою руку. Я убрал ее.

— А мне не нужно с вами говорить. Извините,— она закрыла дверь.

Пришлось подчиниться.

***

Меня колотило, несмотря на теплый плед. Но уходить с пожарной лестницы не хотелось.

День заканчивался. Для конца октября было необычно тепло.

Прохладный ветер освежал.

Руфь выглянула из окна гостиной.

— Ого,— удивилась она.— Как вы тут сидите? Я хочу закрыть форточку, такой холод.

Я вздохнул и посмотрел в небо. Она смягчилась.

— Удивительная ночь,— сказала она колдовским голосом, и женским, и мужским одновременно. Как он мне знаком!

Я улыбнулся.

— Полнолуние.

Руфь засмеялась.

— Откуда астрономические познания?

Насмешка сердила. Надоело быть отвергнутым.

Но я терпел. Мне одновременно очень нужна была ее дружба. Я помолчал, справился со злостью и заговорил спокойно.

— Я знаю, каково это — стоять под испещренным звездами темным небом в поле под музыку цикад.

Руфь кивнула. Мы смотрели на луну.

Я прислонился к кирпичной стене.

— Я знаю, как реки несутся к водопадам, прозрачные и зеленые… цвета бутылочного стекла на изломе.

Я улыбнулся.

— Ваши волосы горят, как дикая трава сумах по осени.

Руфь уставилась на меня с удивлением.

— Очень мило. От городского жителя такое не услышишь. Да и ваш акцент… Я тоже не отсюда.

Я кивнул.

— Я знаю.

Руфь поменяла свое отношение ко мне. Похоже, решила наконец приоткрыть свою дверь.

Но мне стало обидно, что она столько раз меня отвергала. Я пожелал ей спокойной ночи и прыгнул в гостиную.

В комнате я прислонился лбом к стеклу и смотрел на манхэттенскую луну. Думаю, она тоже — было слышно, как чиркнула спичка, и я почувствовал запах сигареты.

Мы не сталкивались несколько месяцев. Может, она уезжала домой, потому что ни музыки, ни стрекота машинки слышно не было.

Лестничная площадка снова пахла общественным туалетом, а не ее специями.

Я устал от надувного матраса и купил в Армии Спасения кровать. Там же нашелся старый кассетник — настолько неприглядный, что вряд ли его бы украли, даже если бы в квартиру забрались воры.

Близился субботний вечер. Я проснулся после нескольких недель почти круглосуточной работы. Квартира выглядела отвратительно. Свинарник какой-то. Почти стемнело, когда я собрался выйти за средством для мытья всех поверхностей сразу.

Руфь открыла дверь одновременно со мной и отвернулась. Я пропустил ее вперед. Она спустилась на пролет и спросила: «Что за музыку вы вчера слушали?».

— А что? — крикнул я.— Очень громко?

Молчание.

— Нет,— ответила она.— Мне понравилось. Ничего, что я спрашиваю?

— Африканская? Кинг Санни Аде.

— Благодарю,— она хлопнула дверью подъезда.

Она слушала мою музыку. Теперь я ставил записи для двух слушателей, размышляя над тем, что ей понравится и что — нет.

Наши жизни пересекались, хотя тонкие стены и закрытые двери старались этому помешать. Я подумал о глубине своего одиночества.

***

Утром в день весеннего равноденствия я плелся домой, мечтая о горячем душе и сладком сне. Умопомрачительный запах печеного ревеня настиг меня и взял в плен. Руфь снова готовила.

Запах ревеня напомнил о доме. Его пекла когда-то мать.

Я прислонился лбом к двери соседней квартиры. Легкие ныли от запаха, рот наполнился слюной.

Руфь неожиданно открыла дверь.

— Прошу прощения,— сказал я.— Я не имел в виду ничего плохого.

Просто ревень уносит меня в детство, вот и все. Приятные воспоминания.

Она кивнула.

— Пеку пироги. Выпьете кофе?

Я сомневался. Мы разглядывали друг друга. Я устал от предосторожностей.

— Спасибо,— улыбнулся я.— Пахнет волшебно.

Руфь улыбнулась в ответ.

— Мне хотелось бы угостить вас, но это для друзей. Они в больнице.

Я кивнул.

— В детстве я ел ревень прямо из миски. С сахаром.

Руфь заглянула в миску.

— Тут маловато.

Она засунула большие ладони в карманы старомодного фартука в цветочек.

Я заметил акварель на стене.

— Что это за цветы?

— Дикая морковь, астры, золотарник.

Я не любил рисунки цветов, но эти выглядели как живые.

— Очень милые,— сказал я.

— Спасибо.

— Это вы рисовали? — уточнил я.

Она кивнула.

— Здорово.

Я посмотрел на вышитый цветами носовой платок в рамочке.

— Мне нравятся розовые цветы, но одновременно они напоминают о детстве, когда меня обзывали «розовой» в школе.

Руфь взглянула на меня и отвернулась к кастрюльке.

— Кофе почти готов. Садитесь. Вам без кофеина, чтобы уснуть? Вы же с ночной смены?

Я улыбнулся и кивнул. Немного теплоты для случайного соседа.

Неплохо.

— Лучше обычный. Если даже перестану пить кофе по выходным, здорового образа жизни все равно не выйдет.

— Откуда вы? — спросила она.

— Буффало.

Она улыбнулась.

— Соседи. Знаете озеро Канандаигуа?

Я кивнул. Пара часов езды от Буффало.

— Я из Вайн-вэлли.

Я задумался.

— Никогда не слышал. Это долина?

Руфь кивнула.

— Виноградники.

Она налила в чашки кофе. Пахло корицей.

— Я скучаю по дому,— вздохнул я.— По старому Буффало. Он был обычным городом рабочего класса. Трудно было представить, что заводы закроют, а дома продадут по цене земельных участков.

Руфь кивнула и поболтала ложкой в кофе.

— В деревне тоже все меняется. Винные заводы вытеснили маленьких семейных производителей. Цивилизация приходит. Всем нужно зарабатывать и покупать.

Я улыбнулся.

— Мне казалось, хотя бы в деревне все остается по-старому.

Руфь засмеялась.

— Вы, городские, ничего не понимаете.

— Расти в Буффало было нелегко. В деревне, должно быть, еще труднее? Я имею в виду, быть другим.

Я осекся. Возможно, не стоило лезть в личное.

Руфь тяжело вздохнула.

— Не знаю, было ли трудно, но легко точно не было. Всей деревни человек двести. Возможно, это и помогло мне выжить. Ценят всех и каждого. Но оставаться там было нельзя. Я бы не услышала Майлза Дэвиса. И мои волосы никогда бы не обрели этого божественного оттенка.

Руфь поднялась. Она запустила ложку в ревень, положила мне немного и посыпала коричневым сахаром. Я попробовал и радостно вздохнул.

— Я думал, что разучился чувствовать вкус.

Она нахмурилась.

— Совсем?

— Я уже давно ем только для того, чтобы заглушить голод. Покупаю фастфуд или что-то в кафе навынос. Не думаю о вкусе еды. Ваша еда задевает за живое.

Руфь серьезно кивнула.

— Я люблю готовить. Может, даже сильнее, чем есть.

Я пожал плечами.

— Я не умею и не люблю.

Она наклонилась:

— Каждому свое. Разрешите спросить кое-что странное? Почему у вас нет занавесок?

— Я здесь просто сплю.

Руфь покачала головой.

— Странно! А я здесь живу. Это мой дом.

— Я работаю по ночам,— оправдывался я.— Прихожу и падаю. А в прошлом году моя квартира целиком сгорела. Мне нравилось обставлять ее и заботиться. У меня был дом. Теперь нет.

Руфь поджала губы.

— Если не вкладываться целиком, то не будет жалко потерять?

Я кивнул.

— Вроде того.

Руфь холодно взглянула на меня.

— Значит, у тебя все отняли? И больше нечего терять?

И почему она все-таки пригласила меня в гости? Я почувствовал себя голым и несчастным. Глотнул кофе, съел еще ложку ревеня.

— Спасибо,— сказал я.— Очень вкусно.

Руфь проводила меня до двери.

— Я собираюсь на рынок. Принести вам что-нибудь?

Я вытащил ключи и открыл свою дверь.

— Спасибо, не нужно.

Дома я открыл окна и начал генеральную уборку.

Несколько часов ушло на расчистку завалов, уничтожение пыли и стерилизацию раковины. Музыка гремела на весь дом.

В дверь постучали. От неожиданности я ударился о трубу, под которой ползал. Открывая дверь, потирал макушку. Руфь протянула охапку рыжих гладиолусов.

— Я подумала, что вам понравится. Все порадостнее.

Я приоткрыл дверь шире.

— Мне даже некуда их поставить.

Руфь сходила за вазой. Голые стены моей квартиры вызвали у нее священный ужас. Я застеснялся.

— У меня не было времени мебель купить. И вообще Мы поставили цветы в воду, а вазу — на пол посередине гостиной.

— Очень красивые, Руфь. Я дарил цветы, но мне никогда не дарили их.

Очень мило с вашей стороны.

Руфь покраснела.

— Дарить цветы несложно.

Она подошла к двери и обернулась:

— Я даже не знаю вашего имени.

— Джесс.

Она улыбнулась.

— Это от Джесси? Моего дядю звали Джесси.

— Просто Джесс.

— Не буду тебя отвлекать, Джесс.

Я кивнул.

— Спасибо за цветы.

Еще пару часов драил квартиру. Потом сел на пол рядом с букетом.

Может, она права? Не создавать ничего из страха потери означало признать, что я уже все потерял. В дверь снова постучали. Руфь.

Она принесла ткань.

— Я нашла старые занавески. Окна тут такого же размера, так что должны подойти. Если хочешь.

Я встал, посмотрел на подарок в крупных руках моей соседки и согласился его принять.

Через неделю я принес вазу назад. С ирисами.

Улыбка Руфи была мне наградой.

— Но у тебя же не осталось вазы,— сказала она.

Я покачал головой.

— Идем. Нравится? — она протянула темно-синюю стеклянную вазу.

Я вздохнул.

— Цвет затягивает. Я почти чувствую его вкус.

Руфь потрогала мою щеку кончиками пальцев.

— Это голод, Джесс. Твои органы чувств требуют внимания.

Я смотрел на глубоко-синюю вазу.

— Приготовлю тебе ужин. Любишь рыбу?

Я засмеялся.

— Рыба — это несерьезно.

Руфь покачала головой.

— Ты как настоящий деревенский парень — признаешь только мясо с картошкой?

Я потупился.

— Я не парень, Руфь.

Она кивнула.

— Это ирония. Хорошо, пусть будет мясо. Но тебе так понравится, что ты не сможешь остановиться.

Прекрасно!

Но почему она вдруг так добра ко мне?

***

Я купил новые брюки и рубашку. Потом зашел на овощной рынок и выбрал морковное варенье. Мне понравилось, как это звучит. Я нашел для Руфи крупную чернику и новую запись Майлза Дэвиса.

Руфь засмеялась, глядя на мои подарки.

— Черника на десерт… варенье к чаю.. А как ты догадался, что у меня нет этого альбома?

Я скромно улыбнулся.

— Я живу за стеной.

Руфь засмеялась.

— Точно. Садись.

Кухню переполняли запахи. Передо мной стояла миска салата. В зелени попадались желто-оранжевые цветочки.

— Руфь, в салате цветы.

Она улыбнулась.

— Настурции. Красивые, да?

— Их странно есть. Они съедобные?

Руфь кивнула.

— Это же как картина. Как можно ее съесть?

Руфь села за стол.

— В тебе говорит твой голод. Ты боишься уничтожать красивые вещи.

— Откуда ты знаешь?

— Я живу за стеной. Салат хороший, Джесс. Ешь. Скоро я подам что-то еще более сочное.

Я покраснел и отложил вилку.

— Знаешь, когда отсидишь ногу и выпрямишь ее, сначала становится невыносимо больно и щекотно. Мне трудно снова надеяться. Я не хочу разочароваться.

Руфь погладила меня по руке.

— Мы с тобой хорошо выучили, что такое разочарование. Не стоит посвящать ему больше времени, чем оно у нас отнимает.

Она поставила новый альбом Майлза Дэвиса.

Я ел салат и слегка плакал. Руфь улыбалась.

— Бальзамический уксус. Прекрасный, правда?

Как объяснить, почему вкус настурций под бальзамическим уксусом заставляет человека плакать?

— Ты меня не пускала раньше, а теперь угощаешь.

Руфь положила вилку на стол и накрыла мою руку своей.

— Прости, что я тебя обидела. Ты поначалу показался мне другим.

Слабым и запутавшимся. Я боялась, что ты ищешь кого-то сильного, чтобы жить в его тени. Но после одного разговора я поняла, что не могу тебя раскусить. Мне стало интересно. Ты был сильнее и спокойнее, чем я подумала сначала. Так что я передумала,— она улыбнулась.— Как настоящая женщина.

— Что стало последней каплей?

Руфь сжала мою руку.

— Цвет волос много говорит обо мне. Я не боюсь. Я не прячусь. На виду было тяжело, но я горжусь смелостью и своими решениями. Обычно людей пугает цвет моих волос. Что-то в тебе есть особенное, раз ты сравнил его с диким сумахом.

Я засмеялся и покопался вилкой в салате.

— Я мужчина или женщина?

— Не знаю,— сказала Руфь.— Все равно.

Я вздохнул.

— Сначала ты думала, что я мужчина?

Она кивнула.

— Да, что ты натурал. Потом — что ты гей. Поймала себя на додумывании ориентации! Казалось, я выше этого.

Я улыбнулся.

— Мне хотелось, чтобы ты заметила, что я не просто мужчина. Что я сложнее. Мне хотелось тебе понравиться.

Руфь погладила меня кончиками пальцев по щеке. По мне побежали мурашки.

— Пусть не сразу, но я все же поняла, что ты симпатичный и интересный тип.

Это звучало чудесно.

Я опустил взгляд.

— Жаль, что для таких, как мы, не придумали слов.

Руфь встала и открыла духовку.

— Мне не нужны ярлыки,— вздохнула она.— Я — это я. Я зову себя Руфь. Мою маму звали Руфь Анна, мою бабушку звали Анна. Это я.

Я пожал плечами.

— Мне тоже не нужны ярлыки. Но было бы здорово иметь приятные слова, чтобы ими не было обидно называть друг друга.

Руфь поставила передо мной тарелку со стейком.

— Что это на нем? — осторожно спросил я.

— Шалфей,— она выложила рядом крошечные морковки и ложку пюре.

Открыла дверцу духовки и подала горячий хлеб со сладким маслом.

Каждый кусочек пел у меня во рту.

— Перейдем к десерту,— сказала Руфь, когда мы покончили с основным блюдом. Она наполнила креманки черникой, накрыла плотным слоем сливок и посыпала сахаром.

Я сжал ее руку.

— Руфь! — слова скомкались в горле.

Она накрыла мою руку своей.

— О голоде я знаю все, Джесс.

Руфь подняла кружку:

— За дружбу?

Я поднял свою.

— Да. За нашу.

***

Я пошел по магазинам подержанной мебели. Первый признак весеннего потепления. Руфь радовалась покупкам чуть ли не больше моего.

Моя квартира начала обретать форму. Руфь перенесла рамочку с вышитым розовыми цветами платком на мою кухню и подарила клетчатое покрывало для кровати, которое они делали вместе с бабушкой.

Наша дружба продолжалась. Руфь попросила помочь с покраской квартиры, и я понял, что она перешла на новый уровень. Она светилась, обновляя цвет стен. Она нарезала бумагу, чтобы положить ее в ящики свежевыкрашенных шкафчиков.

Мы бродили по городу отдельно. Руфь не соглашалась выходить вместе: по геометрической прогрессии двое таких, как мы, втрое увеличивали риск уличной агрессии.

Мы выходили по одному и приносили друг другу подарочки. Я приносил записи Вилла-Лобуш, она — Кита Джарретта. Я выбирал ей желтые ветки форсайтии, она мне — букетики недотрог.

Мы обменивались страхами и заливались слезами. Всякое бывало.

— Почему они так нас ненавидят? — причитал я, крутясь по кухне.— Почему каждому есть дело?

Руфь перестала скрести духовку изнутри и выглянула.

— Милый, нас учили ненавидеть тех, кто отличается. Таким уж бредом набиты наши черепушки. Это нужно, чтобы не нападать на соседа.

Я рухнул на стул.

— Раньше мне хотелось изменить мир. Теперь я хочу просто жить.

Руфь засмеялась. Она со щелчком сняла перчатку.

— Рано сдаваться, милый. Иногда мир так долго не меняется, что когда он наконец приходит в движение, голова кружится от его скорости.

Я вздохнул.

— В детстве я хотел найти свое призвание. Исследовать вселенную или излечивать от рака, не знаю. Но мне никогда не приходило в голову, за что я на самом деле буду бороться. За право воспользоваться общественным туалетом.

Руфь кивнула.

— Я встречала людей, рисковавших собственной жизнью, чтобы сесть за обедом за стойку бара. Если мы с тобой не будем бороться за право жить на этой земле, битва никуда не денется. Она просто перейдет по наследству следующему поколению.

Я засмеялся.

— Ты моя точка опоры, Руфь. Последняя ледяная Кока-кола в огненной пустыне.

Я даже подмигнул ей. Неужели я до сих пор умел флиртовать?

Тем вечером мы выбрались на пожарную лестницу и сидели рядышком, наблюдая за вечерним небом. Я никогда раньше не был так близок с тем, кто крупнее меня. На улице внизу полным ходом шел праздник: полные столы еды, танцующие парочки, свечи, живая музыка.

— Руфь, чего бы ты хотела добиться в жизни в идеальном мире?

Руфь мечтательно улыбнулась.

— Я бы все равно шила. Одевала людей в одежду их мечты. Готовила для всех голодных. Не боялась бы выходить из дома. Поездила по миру.

А ты, Джесс?

Я облокотился о кирпичную кладку.

— Наверное, садовник в лесу. Ко мне приходят дети, я слушаю их рассказы. Рядом шумит океан. У меня домик на берегу. На рассвете я скидываю одежду и плыву. Вечером пою о том, какой была жизнь раньше. И это такая правдивая и грустная песня, что взрослые кивают, а дети плачут. Я пел бы ее каждый вечер, чтобы никто не смел думать, что раньше было лучше.

Руфь заплакала.

— Джесс, даже если ты говоришь о своих мечтах, я чувствую, как тебе было плохо.

Я поцеловал ее в красную прическу.

— Джесс, я так привыкла быть одна, что забыла об одиночестве. У меня есть подруги, Таня и Эсперанса, и другие, для кого я шью… Но ты очень близко. Это трудно объяснить.

Я обнял ее.

— Руфь, если бы жизнь была музыкой, на каком бы инструменте ты играла?

Она хлюпнула носом.

— Саксофон. Сопрано.

Я улыбнулся.

— Потому что грустный?

Она покачала головой.

— Потому что будит воспоминания. А ты, Джесс?

Я вздохнул.

— Наверное, виолончель.

Руфь обнимала меня.

— Потому что грустная?

Я покачал головой и посмотрел на город.

— Нет, потому что сложная.