Обычное утро субботы. Такое же, как и любое другое.

Мои дни мало отличались друг от друга. Каждый час тянулся неспешно, месяцы превращались в годы.

Я поставил кофе и посмотрел в окно. Голубая сойка дралась со скворцом за крошки в птичьей кормушке. Рыжий кот наблюдал за ними и готовился к прыжку.

Я принял душ, стараясь растопить одиночество в горячей мыльной воде.

Одиночество стало вечным спутником: воздух, которым я дышал, одномерное пространство, в котором я застрял. Я сидел в лодке, море вокруг меня было недвижным. Никакого ветерка, чтобы наполнить паруса.

Мне бы в голову не пришло, что в такой ничем не примечательный день все может измениться. Но перемены приходят совсем не тогда, когда их ждешь.

Я набрал гормон в шприц, занес руку над бедром — и остановился.

Невидимая рука держала шприц. Как я ни старался, не мог всадить иголку себе в мышцу. Движение было таким знакомым — я делал это уже сто раз — но ничего не получалось.

Я посмотрел в зеркало. Грусть в глазах ужаснула меня. Я поскреб утреннюю щетину, сбрил ее и сбрызнул лицо холодной водой. Щетина все равно чувствовалась. Как бы я ни любил свою бороду, она была стеной между мной и миром.

В зеркале отражался человек, который был мной. Он не был похож на мужчину, но и на он-она — тоже. Лицо не выдавало зрителю мой гендер.

Теперь даже я сам не мог разглядеть себя внутри.

Я вспомнил то, другое зеркало, перед которым стоял ребенок, не находивший себя в каталоге женской одежды.

Девочка смотрела в зеркало, надев отцовский костюм, и спрашивала: видит ли она себя в будущем? Я ответил: да. Я восхищался ее смелостью. Должно быть, отстоять себя было нелегко.

Кем я был теперь: мужчиной? Женщиной? Нельзя было ответить на вопрос, если давалось всего два варианта. Нельзя было ответить на вопрос, если его приходилось задавать.

Я думал о своем пути. Я никогда смотрел на мир своими глазами. Я не переставал чувствовать себя где-то глубоко внутри. Что, если тот глубинный «я» поднимется и будет участвовать в выборе моего пути?

Кем я стану? Мне вдруг стало интересно. Что будет с моей жизнью, если я остановлюсь и не узнаю? Страшно и любопытно одновременно.

Кем я становлюсь? Пока мне не под силу было найти ответ. Но даже думать об этом — знак больших перемен. Что-то варилось в моем подсознании. Что?

Я поискал сигареты, но как только нашел — рука смяла пачку.

Той ночью мне снилось, как я барахтаюсь в мутной воде на глубине. Я извивался, работая руками и ногами, чтобы подняться на поверхность.

Легкие кололо, хотелось вдохнуть. Медленно я поднимался вверх.

Давление на тело уменьшалось. Вода текла жидким бархатом сквозь пальцы. Я видел небо, звезды, воздух надо мной. Легкие были готовы взорваться. Я прорвал пленку на поверхности. Солнце ласкало мое солнце, ветер обдувал меня. Было тепло и прохладно одновременно. Я смеялся.

***

Наверное, я ожидал, что действие гормонов пройдет, я завершу круг и вернусь к своему прошлому. Но круг был еще не закончен. В супермаркете я встретил Терезу.

Я задохнулся, узнав ее. Она не изменилась. А я?

Я спрятался в мужском отделе между трусами и рассматривал ее. Что будет, если я подам голос? Мне хотелось, чтобы она обняла меня и увела домой.

Она оставила меня из-за гормонов. Я перестал их принимать. Вернется ли она ко мне теперь?

Кто-то обнял Терезу. Я всмотрелся в спутника. Тот же софт-буч, открывший мне дверь дома Терезы десять лет назад. Что она в нем нашла? Тоже мне, буч выходного дня.

Это оказалось нелегко. Любовь Терезы мне была нужна куда больше, чем ей — моя. Наверное, софт-буч хорош, если Тереза до сих пор с ним?

Тереза засмеялась, тепло и расслабленно. Ее лицо светилось любовью.

Теперь я понял: нельзя вернуться в прошлое. Зато можно лететь в неизвестном направлении со страшной скоростью. Если я и окажусь в объятьях Терезы, то это будет в отдаленном будущем. Не сейчас.

Я выскочил из магазина и помчался домой на байке. Лежал на кровати.

Душный день сменился прохладным вечером. Дубовые листья шумели на ветру, их тени прыгали в свете фонаря. Цикады натужно скрипели.

Когда-то Тереза просила написать ей письмо. Мне захотелось сделать это теперь. Хотелось принести слова в форме предложений к ее крыльцу — слова, которые будут светиться в вечернем небе. Слова, которые будут облегчать боль и поддерживать. Но это слова не шли.

Той ночью я понял, что любить — недостаточно. Иначе я бы не потерял Терезу. Мы подошли к развилке. Но она случилась не в миг. Произошло много маленьких событий, я потерял Терезу по кусочкам задолго до развилки.

Я был центром ее мира. Она стала всем моим миром. Мой мир стремительно сжимался, и я хотел, чтобы она заменила мне его. В обмен я хотел, чтобы ей было достаточно меня. Эти ожидания невозможно было воплотить.

Но разве бывает иначе? Как можно не ждать сочувствия в этом мире?

Как она могла отказать мне в любви? Иногда она тянула меня к себе на колени и гладила по волосам. Моменты защиты и принятия. Ей была важна возможность утешить меня. Я не знал, куда еще идти в поисках защиты.

Она не могла сберечь свою любовь, потому что я отталкивал ее. Может, дело в том, что я искренне верил: ее любовь защитит меня, сохранит меня в безопасности? Я верил, я ожидал, я требовал. Может, она изо всех сил старалась мне помочь, но это было невозможно?

Когда она смывала кровь с моего лица — что она чувствовала? Могло бы все пойти по-другому?

Когда-нибудь я расскажу ей о том, что только начал понимать. Но на этот момент все, что мне удалось написать, были семь строк. Стихотворение родом из стиснутого сердца он-она: Самой холодной ночью сонливо.

Ветки чертят на стенах узоры, разум тонет песком под приливом в волнах сна на моих берегах.

В этот самый момент разгорелись угли прошлых воспоминаний и говорят о другой темноте.

***

Ничего не изменилось, когда я перестал принимать гормоны.

Каждое утро в течение нескольких месяцев я просыпался, бежал к зеркалу, ожидал перемен. Они не приходили. Я приуныл. Понадобилось много часов электролиза, чтобы мои щеки снова стали нежными.

Однажды я проснулся и нашел капли менструальной крови на боксерах.

Пришлось их выбросить, чтобы никто в прачечной не смотрел на меня с подозрением.

Большие перемены ворочались внутри меня. Они были мне так же необходимы, как воздух. Я спрашивал себя, что мне нужно, и ответ был: перемены.

Я не сожалел, что начал колоть гормоны. Мне было не выжить как он-она. Операция была подарком самому себе, возвращением в свой привычный облик.

Теперь мне хотелось больше, чем просто существовать, быть случайным прохожим и не заводить ни дружбы, ни отношений. Я хотел выяснить, кто я такой. И кем бы я ни оказался, я хотел жить снова. Объяснить свою жизнь. Показать мой мир наружу.

И однако же было невероятно страшно смотреть на мир. По иронии судьбы я решил вернуться к облику он-она во время правления Рейгана и популярности религиозно-политического «Морального большинства».

Придут ли они с вилами и факелами, чтобы гонять по всей округе? Буду ли я сидеть в одиночной камере в наручниках, и мне некому будет рассказать о плохом сне? Приходилось признать: кто бы ни сидел в Белом доме, мне все равно было плохо. Между молотом и наковальней.

Что-то подсказывало мне, что намного легче не станет.

Я прошел через такие тернии, и что хуже уже вряд ли будет.

Я снова вышел на дорогу, ведущую в неизвестные дали. Я прокладывал путь по неизвестным водам, опираясь на свет далеких звезд. Как же мне хотелось найти человека, у которого я смогу спросить: «Что мне делать?»! Но его не существовало. Я был единственным экспертом по собственной жизни. Единственным, кто ответит на мои вопросы.

***

Перемены отразились в окружающих людях. Прохожие снова начали меня замечать. Прошел год. Бедра выпирали из мужских брюк. Борода стала реже благодаря электролизу. Черты лица смягчились.

Голос остался низким. И груди не было.

Мое тело подавало смешанные гендерные сигналы, и люди это замечали.

Теперь на меня смотрели все. Удивленно, злобно, заинтересованно. И женщины, и мужчины: всем было любопытно. В их глазах я был «другим». Я и есть другой. И всегда буду. Мне не укрыться в единстве с ними.

— Как разобрать, что это было? — жаловался продавец следующему покупателю, пока я выходил из магазина.

Я снова стал «оно».

Раньше незнакомцы взвивались от того, что я — странно выглядящая женщина. Теперь они понятия не имели, какого я пола, и это выводило их из себя. Женщина или мужчина? Все спотыкались об этот камень. Я уже и забыл, как это неприятно. Но теперь я знал, что это верный шаг.

Впереди будет следующий. Страх и удивление захлестывали меня.

Больше ничего в Буффало меня не держало. Но уезжать все равно было страшно. Мне хотелось верить, что я появился здесь не просто так. Что здесь мой дом. Возможно, нужно путешествовать, чтобы понять, что дом — внутри.

В любом случае, в Нью-Йорке была работа. В агентстве сказали, что можно найти заказы на Манхэттене. Что круглосуточные кинотеатры на Таймс-сквер — самые дешевые отели.

Я говорил, что боюсь — на жизнь в большом городе не хватит денег. На самом деле я боялся, что Нью-Йорк прожует и выплюнет меня.

Меня звала не только работа. Я мечтал об анонимности. Проще быть незнакомцем в городе незнакомцев. Я надеялся, что там найдутся люди, похожие на меня. В Буффало меня держал только страх.

Утром я вышел из дома и увидел лужицу масла на месте моего Харлея.

Я не мог поверить, что его украли. Ходил по кварталу. Убеждал себя, что припарковал в другом месте и забыл. А когда стало ясно, что факт есть факт, было очевидно и следствие. Пора уезжать.

***

Поезд тронулся. Буффало оставался в прошлом. Мне показалось, что какая-то часть меня осталась с ним. Поезд упрямо двигался в новом направлении.

Зимнее небо синело мечтами. Облака ждали тех, кто рассмотрит их и назовет. Мимо проплывали незнакомые места. Суровая земля — лесистая, нагая. Я выбрал свой путь.

— Скажите, здесь занято? — спросила женщина.

Я покачал головой. Она поставила чемодан на багажную полку. Девочка подглядывала за мной, прячась за ногами женщины.

— Я Джоан, а это моя дочь Эми.

Эми пялилась на меня. Я кивнул и улыбнулся.

— Я Джесс.

Отвернулся и посмотрел в окно. Мне хотелось думать и мечтать.

Эми свернулась на коленях матери.

— Расскажи мне сказку!

Джоан улыбнулась и откинулась в кресле.

— В тридесятом царстве… Это была сказка о маленькой девочке. Она отправилась в путь в поисках волшебника, который объяснил бы ей, что девочке нужно делать в жизни.

По дороге девочке встретился огнедышащий дракон. Она испугалась.

«Что мне делать?» — закричала она. Вдруг она заметила валун на кончике скалы. Если поднажать, камень скатится и убьет дракона. Но как подняться на скалу?

Девочка позвала: «Братец Орел, помоги мне победить дракона!». Орел спустился и поднял девочку на гору. Дракон увидел валун, но было слишком поздно. Камень опустился на него и исчез в облаке дыма вместе с самим драконом.

Девочка обрадовалась, но боялась опоздать на встречу с волшебником.

Вечером она остановилась на привале под ивой на берегу реки. Развела огонь, чтобы приготовить хот-доги, но поняла, что понадобится больше дров. Отправилась в лес за ветками.

Когда она вернулась, волшебник сидел у костра и грел зефир на прутике.

Девочка сразу узнала его по остроконечному колпаку со звездами и луной. Она присела и спросила: «Мистер волшебник, что мне нужно сделать в жизни?». Он улыбнулся и ответил: «Победить дракона».

Эми улыбнулась матери.

— Это девочка или мальчик? — спросила она у Джоан.

Джоан взглянула на меня и сказала:

— Это Джесс.

***

Принести вам что-нибудь из вагона-ресторана? — спросил я Джоан. Она покачала головой.

Я взял газировки и колоду карт. Сел и разложил пасьянс. Когда вернулся в купе, Джоан и Эми уже не было. Наверное, сошли в Рочестере. Я наслаждался покоем.

Мир летел мимо окна: багрянец, бордовый, жженая умбра. Серебряные березки и полосы снега на земле. Хрустящие охряные листья на холодных ветвях.

Золотые волны травы торжествовали над болотами. Бурые утки бубнили в пруду. В небе кружили вороны, соколы и грифы. Поношенные домики торчали на редких холмах посреди холмов. Вспаханные под пар поля и блестящие зерновые склады.

Сонные городишки повернулись спиной к железной дороге. Я угадывал магазины: посудный, автомобильные запчасти, заправка, комиссионка, мебель. Зеленые, лимонные, персиковые дома. Прогнившие доски крыльца. Пикапы и детские качели на задних дворах.

Стоянки трейлеров: казалось свободой передвижения, оказалось иллюзией. Заброшенные заводы, знакомые как пять пальцев. Ленточки дорог, эстакады и рельсы перевязывают наши жизни, как долгожданный подарок.

Я чувствовал приятную легкость, зависнув между «до» и «после».

Через несколько часов земля за окном просела под весом гигантских фабрик и жилых кварталов. Мы подбирались к Нью-Йорку. Небоскребы упирались в облака. Я готовился вступить в каменные джунгли.

Некоторые районы были обитаемы, некоторые — заброшены. Окна, забитые досками. Белье, развевающееся на пожарных лестницах.

Каждый кусочек стены был искрашен уличными художниками.

Пахло нищетой.

— Это Гарлем,— сказал мужчина своему спутнику.

Гарлем! Я затаил дыхание от восторга.