Апрельским утром перемены окончательно произошли. Я лежал в кровати. За окном надрывались птицы. Простыни хранили утренний холодок. В воздухе сладко тянуло весной.
По привычке мне захотелось покурить, но вместо этого я отправился в ванную. Глядя в зеркало, я заметил что-то необычное. Волоски на щеках. Лицо стало более худым.
Я разделся и постарался объективно оценить форму тела. Сухое и подтянутое. Бедра съежились. Руки были рельефными, видны мышцы. Я всегда был спортивным парнем или мышцы отреагировали на гормоны?
В любом случае, теперь это был я. Это снова было мое собственное тело, как и до переходного возраста. Я вспомнил жалобы одноклассниц на маленькую грудь. Я всегда втайне завидовал им. Это моя следующая цель.
Я скопил немалую сумму денег и был готов заплатить за операцию по удалению груди. Я осторожно вымыл свое собственное тело. К нему было приятно прикасаться. В нем было удобно. Мир словно стал добрее.
Я причесался у зеркала и подумал, что теперь можно наведаться и в мужской салон.
Бучи не ходят в мужской салон. Я всегда стригся на кухне у друзей-парикмахеров.
Зимой я купил старенький Триумф у парня с работы. Теперь вывел его из гаража, залил свежее масло и покатил через весь город в незнакомый район, чтобы можно было никогда сюда не возвращаться в случае чего.
Парикмахер улыбнулся.
— Минутку, сэр.
Меня залило счастьем. Я постарался сделать вид, что ничего не произошло, и раскрыл журнал «Популярная механика». Так далеко заходить мне еще не приходилось.
Парикмахер взмахнул красной накидкой.
— Сэр? — он указывал на кресло.
Меня накрыли накидкой и затянули ее вокруг шеи.
— Подровнять?
Я посмотрел в зеркало.
— Может, что-то новенькое. Пришло время что-то менять.
Парикмахер улыбнулся.
— Ваше право.
— Не знаю. Что-нибудь стильное.
Парикмахер откинул назад мои волосы и закусил губу.
— «Площадку»?
— Да, пойдет.
Бритва ходила по моей голове взад и вперед. Волосы падали на нос.
Парикмахер смахивал их кисточкой. Он подрезал и подравнивал, пока не получил симметричную, идеально ровную поверхность. Он смахнул с меня волосы кисточкой. Я дернулся, чтобы встать. «Рано»,— сказал он и намазал мне щеки кремом для бритья.
Опасным лезвием он сбрил все, что на них было. Стер остатки крема полотенцем. Я решил, что теперь уже все, но он плеснул на ладони одеколон и приложил к моим щекам. Нанес пудру на кисточку и провел мне по шее. С улыбкой откинул красное покрывало и дал мне зеркальце.
— Нравится, друг мой?
На этот раз можно было не скрывать восторга. Меня приняли за своего.
Финальный тест: мужской туалет.
Я бродил по универмагу, пока были силы терпеть. Когда вариантов не осталось, я направился в мужской туалет. Как все пройдет? Рано или поздно попробовать придется.
Я с волнением открыл дверь. Двое мужчин стояли у писсуаров. Бросили взгляд в мою сторону и отвернулись. Пока все проходило как надо. Я зашел в кабинку и закрыл за собой дверь.
Если бы они захотели, они бы увидели под дверью, в каком направлении стоят мои ботинки. Писают ли мужчины сидя? Я спустил воду, чтобы приглушить звуки. Тут что-то холодное коснулось меня. Туалет переполнился, вода полилась на пол. Я подпрыгнул, но джинсы успели намокнуть. Я наспех застегнул их и побежал через полный посетителей универмаг к мотоциклу.
Я мечтал о том, чтобы вернуться домой и принять душ. Может быть, он поможет смыть это идиотское ощущение. Но вместо этого я сел на мотоцикл и постарался трезво оценить ситуацию. Все прошло довольно прилично. В следующий раз нужно последить за уровнем воды, когда буду смывать, вот и все. Зато, когда я вошел, меня почти не заметили.
Победа.
Теперь я могу посещать общественный туалет, когда захочу, без смущения и стыда. Счастье.
Восторг накрывал меня. Мир перестал напоминать позорную прогулку на плацу. Но одновременно произошло неожиданное: я перестал существовать. Внутри я все еще был собой, с травмами и страхами.
Снаружи видели кого-то другого.
Однажды я выходил с завода макаронных продуктов после ночной смены. Шел к своему байку. Передо мной шла женщина, я догонял ее.
Она оглянулась и ускорила шаг. Я сбавил скорость. Она шла все быстрее, пока, наконец, не исчезла в переулке. Меня можно бояться!
Перемены по всем фронтам.
Кроме двух, пожалуй: мне все еще приходилось работать, чтобы содержать себя, и я боялся, что рано или поздно меня раскроют.
Буффало — маленький город.
— В какой школе учился, Джесси? — спросил Эдди, когда мы вместе выгружали коробки из грузовика.
Соврать?
— Беннетт,— сказал я правду.
— Серьезно? Выпуск какого года?
Я задумался над ответом. В рабочей анкете я указал полное среднее образование.
— Сменил пару школ, так что выпуск был в другой. Году в 65-м.
— Серьезно? Мой зять учился примерно в то же время. Бобби. Он был в спортивной команде. Помнишь его?
Насильник Бобби. Мои кулаки сжались вместе с зубами.
— Хм… нет, не припоминаю.
Эдди кивнул.
— Ну и ладно. Ублюдок он редкий. Ты в порядке?
— Да, голова закружилась.
— Посиди минутку, отдышись,— посоветовал Эдди.
— Я сбегаю быстренько в магазин, ладно?
И я ушел, ускоряя шаг. Я бежал от прошлого.
Наверное, кто-нибудь другой просто уехал бы. Но я боялся оказаться еще в менее знакомом и еще в более жутком месте. Я остался в Буффало. Я знал, что меня могут узнать те, кто был знаком со мной в прошлом. Иногда я не успевал заметить их заранее и скрыться.
Так было в тот раз, когда Глория с детьми бродили по магазину в центре города. Я торчал в мужском отделе. Глория узнала меня, как только наши взгляды встретились. Ее челюсть отвисла. Она схватила Скотти и Ким за руки и потащила к выходу. Дети сопротивлялись. Скотти испугался и заплакал. Ким кричала: «Джесс! Смотри, Джесс!».
Я подошел к Глории и положил руку на плечо. Она дернулась в ужасе и обняла детей, как будто я был самим графом Дракулой.
— Глория, ради бога, я просто пытаюсь выжить. Что такого страшного?
— Отвали. Что ты сделала с собой? Что происходит?
— Я пытаюсь жить. Расслабься, Глория.
Ким потянулась ко мне, но Глория дернула ее за руку.
— Уходим, Ким, Скотти,— сказала Глория и увела их к выходу.— Ты больна. Тебе нужно к врачу.
Я протянул к ней раскрытые руки:
— Глория!
Люди останавливались посмотреть на нас.
Ким вырвалась и прибежала. Я поднял ее на руки и нежно обнял.
— Ты все еще любишь меня? — прошептала она.
Я поцеловал ее в нос.
— Больше, чем раньше.
Поставил на пол. Она убежала к Глории.
— Бывшая? — спросил продавец.
— А?
— Бывшая подружка? — он кивнул в сторону выхода.
— Типа того,— ответил я.
Мне подвернулась постоянная работа в переплетной. Ученик мастера.
Парень из отдела кадров внимательно рассматривал меня. Я боялся покраснеть.
— Вы производите впечатление приличного молодого человека,— заявил он.
Еще полгода назад он назвал бы меня монстром.
Постоянная работа — отличная новость. Но больше мне делать было практически нечего и не с кем. Плохие новости. Моей единственной радостью был мотоцикл.
Я решил купить байк покруче. Рано утром в субботу прикатил в Вест-Сайд посмотреть на Харли-Дэвидсон Спортстер, о котором прочитал в газетном объявлении. «Спросите Майка»,— говорилось там.
— Разбираешься? — спросил Майк.
Мы присели у байка рядом с его гаражом.
Я ответил положительно, но мне казалось, что я вру. Мужчина покупает мини-Хонду и провозглашает себя экспертом. Женщина может кататься на Харлее с полным обвесом всю жизнь и все равно считать, что ее уровень знания темы недостаточен, чтобы участвовать в интеллектуальной беседе.
Он рассказал, что очень любит этот байк. Это было видно в каждом его движении. То, как он прикасался к мотоциклу, говорило о его нежности.
Его новая подружка поставила условие: или мотоцикл, или она. Он принял верное решение.
Я протянул Майку пачку банкнот и завел двигатель.
— Прокатись в Канаду,— предложил он.— Через десять минут ты будешь на мосту Мира. Она раскроет свой потенциал.
Я надел шлем, махнул ему и укатил.
В придорожной забегаловке я заказал 30-сантиметровый хот-дог и уселся за столиком. Вокруг реяли чайки, надеясь на хвостик булки.
Очередь на границе была видна издалека. Сколько сотен раз я катался в Канаду в своей жизни? Но в качестве мужчины путь в соседнюю страну мне был заказан. У меня нет военного билета.
Вьетнамская война едва закончилась. Меня восхищала способность крошечной страны выстоять против таких неблагоприятных обстоятельств. Может, помогли пикеты, на которые ходила Тереза.
Президент Форд должен принести извинения всем, кто отсиделся без военного билета, чтобы они наконец вернулись домой.
Пересечь границу не получится и по другой причине. У меня нет паспорта на мужское имя. Я открыл кошелек и посмотрел на свидетельство о рождении. Водительские права. Везде «пол: женский».
Как получить мужской пол официально? Везде нужны документы. Даже чтобы открыть счет в банке, не то что кредитную карту. Я снова почувствовал себя неполноценным. Даже у преступников больше возможностей, чем у меня.
Я перевернул права и посмотрел на срок годности. Июль 1976. Осталось чуть больше года. Как обновить женские права так, чтобы они стали мужскими? Что сделают со мной копы, если остановят на безлюдном участке дороги с женскими правами? А если у меня совсем не будет прав? Оба варианта были опасными для здоровья. В Буффало не выжить без личного транспорта.
Я смотрел на реку Ниагара. Очень хотелось прокатиться по знакомым дорогам еще разок на новом Харлее. Я задыхался. Теперь мой мир и расширялся, и сужался одновременно.
Моя борода поражала разнообразием: светлый, рыжий, темный и седой оттенки, все сразу. За этим многоцветным кустом легко было спрятаться.
Меня не узнавали.
Меня бесила грудь еще сильнее, чем раньше. Я бинтовался каждый день, мышцы ныли. Я накопил деньги и позвонил хирургу.
— Удаление груди,— сказал я.
— Да, да,— ответил он.— Уменьшение груди.
— Это очень больно? Как долго это происходит?
— Это же не радикальная мастэктомия,— ответил он.— Сделаем надрез и уберем часть ткани. Это будет не очень приятно, но сможете вернуться к работе через неделю-две.
Меня мутило от физиологических подробностей. Обычное дело.
— У вас есть нужная сумма? — уточнил он.
Да. Я был готов.
Назначил дату и ушел с работы в четверг, сказавшись больным.
Вечером в четверг я лежал в постели и смотрел в потолок. Чувствовал волнение, но не страх. Мне хотелось чувствовать себя комфортно в своем теле. Мне не хватало Терезы. Жаль, что она не решилась сопровождать меня в этом путешествии. Одна ночь любви, когда мне хорошо в моем теле — разве это слишком много? Тереза. Мысль о ней разворошила воспоминания. Я вертелся и не мог уснуть.
Куда бы я не шел, попутчиков у меня не было.
Утром я приехал в больницу чуть заранее, чтобы заполнить все бумаги.
Медсестра улыбалась мне:
— Вы к кому?
— К доктору Костанца.
Ее лицо вытянулось.
— Подождите здесь.
Она вернулась минут через пять. Доктора на месте не было. Их не предупредили. Она отправила меня на пост старшей медсестры на шестом этаже. Там было три медсестры.
— Меня записали на операцию к доктору Костанца,— настаивал я.
Медсестры переглянулись.
— Для вас сейчас нет палаты. Придется переодеваться в туалете.
Я возражал:
— В каком смысле?
— Минутку,— попросила она.
Медсестра вернулась с халатом, бритвой и упаковкой антисептика.
— Побрейте подмышки, волосы на груди и лобке и наденьте халат на голое тело.
— Волосы на лобке?
Она хрюкнула.
— Так положено.
Я понадеялся, что они правильно поняли, какая операция мне нужна.
Возможно, я успею поговорить с врачом до начала процедуры.
— Не туда! — зачирикала медсестра, когда я открыл дверь мужского туалета. Я повернулся к женскому, но она вскрикнула: «И не туда тоже!».
Я ничего не понимал. В итоге они нашли мне комнату. Я помылся.
Побрил подмышки впервые за много лет. Когда волосы только начали расти, мама настаивала, чтобы я постоянно брил их. Это будет в последний раз.
Я побрил бороду, обещая, что с этого момента буду заботиться о своем теле еще лучше. Я поклялся: что бы ни ждало меня в будущем, я не стану поддаваться эмоциям.
Я был готов. Сел на стул, ожидая врача. Медсестры чирикали в коридоре, обсуждали какие-то внутрибольничные темы, здоровые ткани, патологоанатомические исследования.
Медсестра зашла, улыбнулась и показала на носилки, стоящие в коридоре.
— Можно я пойду? — спросил я. Она покачала головой.
Я лег на носилки, и меня повезли по коридору. Было видно только потолок. Искусственного света. Много ламп. Хирургический кабинет.
Люди в масках надо мной. Я надеялся, что они не злые.
— Кто из вас доктор Костанца?
Одна из масок ответила:
— Он в отпуске. Не волнуйтесь.
Я хотел запротестовать, но в мою вену ввели иголку, и комната растворилась.
Когда я проснулся, мир потряхивало. Трудно было сфокусировать взгляд. Мужчина пялился с соседней койки. Медсестры подглядывали из коридора. Я старался не терять сознания.
Священник зашел в комнату.
— Где она?
— Кто? — спросил я. Комната крутилась вокруг меня.
Священник присел к моей койке.
— Потерянная душа ищет моей помощи,— прошептал он.
— Они увезли ее по коридору,— ответил я.— Поторопитесь и догоните.
Я попытался сесть. Боль кромсала мою грудь. Я привлек внимание нескольких медсестр. Они до сих пор стояли в дверях.
— Можно мне обезболивающее?
Они посовещались. Ко мне подошла одна из них.
— Слушайте,— сказала она.— Я ничего не знаю. Но больница работает для больных. Вы договариваетесь с Костанца мимо кассы, дело ваше.
Но эта койка и наше время — для больных.
Сколько они позволят мне лежать здесь? Час? Два? Я захотел уйти в ту же минуту. Мечтал попасть домой. Перекинул ноги через край койки и попробовал встать. У меня получилось. Я осторожно оделся.
Лифт ехал целую вечность. Я зашел и нажал на первый этаж.
Медсестра, увозившая меня на операцию, придержала дверь и вложила мне что-то в руку. Пропоксифен, завернутый в бумажное полотенце.
Анальгетик.
— Мне очень жаль,— прошептала она.
От остановки автобуса пришлось идти пешком. У запертой двери я вспомнил, что нужно поддать ее плечом, чтобы ключ провернулся. Это вышло не сразу. Возможно, я повредил руку. Но я был дома.
Я лег пластом на кровать. Последняя мысль перед тем, как отключиться: какой сегодня день недели?
Я проснулся и не мог понять, где я. Грудь очень болела. Я осторожно встал.
В зеркале было мое отражение. Этот человек проспал несколько дней.
Моя грудь была забинтована. Вот оно: тело, о котором я мечтал. Все оказалось слишком сложно.
На кухне нашлись бутылка Пепси-колы, холодная пицца и кусочек шоколадного торта. Детский завтрак моей мечты.
Я позвонил Эдвин.
— Приносим свои извинения,— я услышал механический голос,— этот номер отключен.
Я позвонил ее сестре. Дрожащим голосом она сказала, что Эдвин застрелилась несколько недель назад.
Я положил трубку.
— Эдвин… Эд…— шептал я, как будто она спала и я мог ее случайно разбудить.
Я вернулся в постель и потерял сознание. Когда проснулся, у меня теплилась надежда, что все это мне приснилось. Я позвонил бригадиру.
— Где тебя черти носят? — ревел он в трубку.
— Я серьезно болел.
— Справка есть?
Я задумался.
— Нет.
— Уволен,— бросил он трубку.
Я приходил в себя и отключался следующие несколько дней.
Просыпался от боли, но скорее боли эмоциональной, чем физической.
Менял повязки и рассматривал шрамы. Их было всего два, но через всю грудь. Вместе со стежками они напоминали рельсы. Прошла примерно неделя, и заживали они хорошо. Я надел свежую футболку.
Что-то подтолкнуло меня к холодильнику за пивом. Точно: Эдвин покончила с собой. Невозможно представить, что твоего друга больше нет в живых. Как это случилось? Неужели я не заметил, что с ней происходило?
Я вспомнил, как она рассказывала об отрывке из книги, в котором говорилось о проблеме. Я перебрал все книги в шкафу, но той книжечки не было. Наконец я нашел ее нераспакованной в чулане. Сел на пол и принялся листать. Она обвела кусок синими чернилами: Ничто не сравнится с нашим двойным осознанием себя, со способностью смотреть через призму чужого взгляда, с необходимостью мерять душу по общей линейке общества с двумя только чувствами: презрение и жалость. Каждый из нас живет в двойственности: американец и негр одновременно, две души, два разума, два непримиримых вектора, два идеала — в одном чернокожем теле, чья упрямая сила только держит их вместе.
Я посмотрел на дарственную надпись, на то, как она заменила точку над i маленьким чернильным сердечком. Боль ковырялась в моем теле, как раздуваемый ветром огонь.
— Эд! — заплакал я.— Пожалуйста, вернись. Помоги мне понять. Я буду хорошим другом, если ты вернешься.
Тишина была мне ответом.
Одно пиво за другим: я порядочно накидался. Я оплакивал потерю Эдвин. Потерю Терезы.
Я пошел проветриться и почему-то сел на автобус, следующий в парк развлечений. Мне захотелось выиграть плюшевого медведя, о котором так мечтала Тереза. Начнем с пива. Девушки за стойкой хихикали и посматривали на меня.
— Что вам, сэр? — спросила темноволосая.
— Пиво,— я достал кошелек.
Рыжая предложила громко:
— Скажи ему.
— Скажи мне что? — подхватил я.
— Она думает, что вы симпатичный.
Темноволосая стукнула рыжую по плечу.
— Вовсе нет. Она дурочка.
Я покраснел и ушел от бара без пива. Ярость росла во мне. Откуда она?
Мое желание сбылось — быть собой и жить без страха.
Но это было нечестно. Всю жизнь мне говорили, что я урод. А как только я стал похож на мужчину — называют «симпатичным». То, с какой готовностью принимали меня в мужском образе, заставляло злиться на неприятие меня в качестве он-она.
Я сконцентрировался на плюшевом медведе. Бросая мячик в кукол, я чувствовал напряжение в шрамах, но мне было все равно. Я завелся.
Делал ставки, парень их принимал. Я выигрывал все более значительные призы, но не медведя. Не хватало парочки очков.
— Жаль, чувак,— сказал парень за стойкой. Он жевал сигару.
Я протянул пять долларов.
— Возьми мои деньги или я покажу посетителям, какие куклы привязаны.
Он разозлился и протянул гигантского розового медведя.
— Голубого,— сказал я.
— Гребаный козел,— проворчал он, но медведя обменял.
Я пришел к Терезе домой. По дороге казалось, что идея шикарная, но когда я постучал, меня схватил внезапный страх. Мне открыл молодой софт-буч. Я стоял в обнимку с медведем. Он позвал Терезу.
Тереза вышла ко мне навстречу, но оставила дверь открытой.
— Как ты? — спросил я. Она пожала плечами.
Я указал на дверь подбородком:
— Буч-домохозяйка?
Дрянная реплика. Я был рад, что она не ответила. Мы стояли и молчали.
Тереза повернулась и собралась уходить.
Я прошептал имя Эдвин. Слезы покатились по моим щекам. Тереза обняла меня. Она знала. Она поняла. Она обнимала меня, пока я не успокоился. Я всхлипнул и посмотрел в пол. Она наблюдала за мной. Ее лицо было в слезах. Она дотронулась до моей щеки кончиками пальцев.
Я не знал, о чем она думает. Как обычно. Было пора уходить.
— Работаешь? — спросил я.
— Бывает,— ответила она.
Она снова погладила меня по щеке и собралась уходить.
— Тереза,— позвал я. Она обернулась.— Он сидит в огороде?
Тереза покачала головой.
— Нет, Джесс. Так делаешь только ты.
Я поднял голубого медведя и протянул ей. Она покачала головой и грустно улыбнулась. И закрыла дверь.
Я отправился домой. У супермаркета из дверей вышел маленький мальчик, держа маму за руку. Он не мог оторвать глаз от медведя, а когда я прошел мимо них, он повернулся и продолжал наблюдать за ним.
Мать тащила его, а потом обернулась и заметила, что происходит.
— Позволите? — спросил я ее, кивнув на медведя. Она удивилась, но кивнула. Я протянул мальчику медведя:
— Береги ее, хорошо?
Он кивнул. Его руки еле держали гигантскую игрушку.
Мама тронула его за плечо:
— Скажи дяде спасибо.