Небо светлело. Оно уже было не черным, а синим. Я по-прежнему сидел на заднем дворе. Скоро рассвет. Я не хотел видеться с Терезой. Пусть начинает новый день без меня.

Я закинул ногу на Нортон и завел его. Двигатель послушно заревел. Я застегнул шлем и опустил защитное стекло. Моя зона комфорта и безопасности сократилась донельзя: она была здесь, на моем мотоцикле, под шлемом.

Занималась заря. Я катил по пустынному городу. Туман струился по асфальту, исчезая, как дым. Начинался дождь. Я ехал в будущее, словно во сне. Дождь усилился. Капли стучали по шлему, лезли за шиворот, добирались до рубашки под кожаной курткой. Мокрые джинсы стягивали бедра. Каждый перекресток задавал вопросы. Направо или налево? А может, прямо?

Голод заставил остановиться. Я припарковался у супермаркета.

Позвонил Джен. Никто не отвечал. Я решил не звонить Эд в такую рань, Дарлин наверняка еще спит.

Купил пакет черешни и принялся есть, гуляя по магазину. Джинсы прилипли к ногам и сковывали движения. Я смотрел на женщин, толкавших большие тележки с детьми и овсяными хлопьями.

Некоторые смотрели на меня настолько долго, чтобы я обернулся и заметил их порицание. Я обернулся и заметил.

— Джесс? — меня окликнули.

Я обернулся и увидел едва знакомую женщину. Кто это? Один ребенок вился у ее ног, второй уставился на меня в упор.

— Это я, Глория! Помнишь? Мы работали в типографии. Ты в школе училась.

Я кивнул, но соображать было трудно. Прокрутил в голове события, на которых мы расстались. Глория была в разводе, к ней клеился бригадир, она уволилась.

— Что с тобой?

Ее вопрос застал меня врасплох. Я пожал плечами.

— Мне нужно место, чтобы перекантоваться и найти новую квартиру.

Кстати,— добавил я,— я давно хотел сказать спасибо за бары. Они спасли меня.

Глория с беспокойством взглянула на детей.

— Это Скотти и Ким. Дети, поздоровайтесь с Джесс. Мамочка работала с Джесс в типографии.

Скотти прятался за ногами Глории. Ким пялилась в открытую. Ее взгляд был спокойным, но все равно было неуютно. Она как будто наблюдала за фейерверком в летнюю ночь. Только фейерверком был я.

— Если очень нужно, оставайся у нас. На диване,— пригласила Глория.

— После 19:30, когда дети лягут спать.

Как убить день?

Я остановился на бензозаправке. Очередь была зверская. Новости про повышение цен на бензин всех напугали.

— Это шутка? — обратился я к продавцу, когда увидел, сколько на счетчике.

— Мы не виноваты,— ответил он.— Это арабы. Держат нас за яйца.

— Да ну? — усмехнулся я и показал на реку.— Там несколько танкеров, полных нефти. Они ждут, пока цены снова поднимутся.

В агентстве собирались послать меня на эти танкеры, но потом решили, что им нужен мужчина.

***

Вырулив на северное шоссе, я стал свободен. Все, что мне было нужно,— это рев двигателя, и я насладился им сполна.

К вечеру я вернулся в город. Я поставил байк у пиццерии и зашел за куриными крылышками. Пришлось долго пастись у стойки. Бармен не собирался обслуживать меня. Он смотрел в другую сторону. Я тоже посмотрел туда. Полный столик ублюдков пожирал меня глазами. Я из последних сил стукнул по стойке:

— Прошу прощения!

— Кто это у нас тут? — послышалось за спиной. Было пора валить.

Один из парней перекрыл выход. Я толкнул его и побежал на парковку.

Прыгнул на байк, но сразу понял, что опоздал. Они накинулись на меня.

Я соскочил с мотоцикла. Он упал. Я оставил его на асфальте и побежал.

Мои легкие жгло. Казалось, они вот-вот взорвутся. Я бежал несколько кварталов. Когда мне показалось, что я уже достаточно далеко, я упал под дерево и постарался восстановить дыхание. Нужно было переждать и вернуться за байком.

***

Село солнце, и я пошел назад. Через дорогу я видел, что в ресторане уже никого нет, кроме бармена. Мой Нортон лежал на парковке. На нем не было ничего целого. Они, должно быть, прихватили бейсбольную биту или лом. Порезали даже шины, толстенную резину.

Понятно, что я потерял только мотоцикл. Но мне показалось, что я сам лежу на асфальте изуродованный. Я ушел. Спасти ничего бы не удалось.

Я добирался до дома Глории целую вечность. В Буффало автобусы не торопятся. Я не объяснял, что случилось, и так отношения были натянутые. Я попросил воспользоваться телефоном. Она сказала, что позвонить можно, если недолго. Она сама собиралась звонить.

Я позвонил Эдвин. Ее голос звучал глухо и отстраненно: Дарлин собрала вещи и уехала.

— Ой, Эд, мне ужасно жаль. Мы с Терезой расстались.

Мы помолчали. Мне не на чем было доехать.

— Заедешь за мной, Эд?

— Дарлин забрала машину.

— Все настолько плохо?

Голос Эд был таким же убитым, как и мой. Оторванным от жизни.

— Да нет, я сама отдала ей ключи.

Глория выразительно посмотрела на часы.

— Эд, я без колес. Позже расскажу, что у меня стряслось. Позвоню тебе.

У тебя все в целом в порядке?

По ее скомканному ответу трудно было сделать вывод.

Глория позвонила подруге. Я слышал, как она плакала на кухне и говорила с ней.

Я лег на диван. Много времени на диванах в чужих домах. Только в этот момент, пожалуй, я позволил себе всерьез прочувствовать, что между нами с Терезой все кончено. Мне хотелось кричать, но я закрыл свои чувства крышкой и крепко завернул ее. У меня не было собственного дома, где я мог бы дать себе волю. Сон был единственным выходом.

***

Проснулся я под радостные детские звуки. Глаза горели. Лицо отекло.

Ким и Скотти сидели на полу, опираясь на мой диван. Ким поглядывала на меня.

— Он проснулся? — спросил Скотти.

— Ага, она проснулась,— сказала Ким.

***

— Лучше уж так, парень,— сказала Грант.— Она долбаный коммунист.

Я глубоко вздохнул.

— Не надо, Грант. Я люблю Терезу. Мне очень плохо. Осторожнее с выражениями.

Грант пожала плечами.

— Надо двигаться дальше.

Мы услышали заводской гудок и направились в столовую мимо стеллажей и коробок. Снова найти работу было здорово. Не каждому это удавалось в наши дни. Заводы увольняли людей пачками.

Грант подсказала, что можно выйти во временную, но довольно постоянную смену на производство картонных коробок. Мы делали гофрированный картон, упаковку для пиццы — всякое. Голова пухла от станка, резавшего картон.

— Хата нашлась? — спросила Грант.

Я кивнул.

— Мне придется перекантоваться этот месяц у Глории, пока не скоплю достаточно на приличное жилье.

Грант улыбнулась.

— Пустила тебя к себе? Разведенная цыпочка? Имеет на тебя виды.

Я покачал головой.

— Ей удобно. Она работает по ночам. Я вожу детей в школу на ее машине и забираю домой, чтобы она могла высыпаться. И иду на вторую смену. Все сошлось идеально. Мне нравятся ее дети. Иногда мы проводим вместе выходные.

Грант ухмыльнулась.

— Идеальная семья.

— Эй, Грант! Кстати, ты слышала про Эд?

Мы с удивлением уставились друг на друга. Я и забыл про драку в баре, когда Грант накинулась на Эд. Я не одобрял агрессию Грант.

Грант пригвоздила меня взглядом.

— Я не нравлюсь Эд. Я не нравлюсь ей, потому что моя кожа белая.

Я покачал головой.

— Это неправда, Грант. Она сердится, потому что ты сказала ей неприятные вещи и накинулась в баре.

Грант посмотрела в пол.

— Я же извинилась!

— Слушай, Грант! — хлопнул я по столу.— Представь, парень обзывает тебя ублюдком, а потом извиняется за неподходящий тон голоса? Что с тобой такое? На работе ты со всеми ладишь.

Грант потерла глаза.

— Мой рот живет отдельно от головы, если перепью.

Она пожала плечами.

— Я могу делать глупости.

Я подумал о том, кем на самом деле была Грант. Под этими бесконечными слоями злости и боли.

Грант откинулась в кресле.

— Ты в деле?

Я знал, о чем она. Гормоны.

— Да. У меня нет вариантов.

Грант налила мне кофе из термоса.

— Проще записаться в клинику по смене пола. Дают лекарства на халяву. Только надо проходить тесты. Задают вопросы на работе и родственникам.

Я пожал плечами.

— Мне нужны только гормоны. И операция.

Грант посмотрела с ужасом.

— Операция?

Я скривил рожу.

— А как ты думаешь? Не хочу больше эту грудь.

Грант присвистнула.

— Откуда ты знаешь, что ты не транс, а мужчина? Может, надо все-таки записаться в клинику. Пусть психиатр тебя осмотрит.

Я покачал головой.

— Я смотрел про трансов передачу по телеку. Я не мужчина, который потерялся в женском теле. Я совсем потерялся.

Грант пила кофе.

— Я не уверена. Может, меня неправильно родили и я парень. Это бы много чего объяснило предкам.

— А почему не идешь в клинику? — спросил я.

Она улыбнулась.

— А если нет? Вдруг после операции станет еще хуже? Лучше уж не затевать.

Я улыбнулся и накрыл ее руку своей. Она посмотрела вокруг себя и отдернула руку. Я вздохнул.

— Я не знаю, кто я. Но я не хочу отличаться от других. Негде прятаться.

Хочу, чтобы жизнь перестала быть сложной.

Снова гудок. Грант встала, чтобы вернуться к работе.

— У меня уже почти есть нужная сумма на гормоны. А у тебя?

Я пожал плечами.

— Возьму пару двойных смен и скоплю.

— Я буду ждать тебя,— сказала она.

На секунду Грант задержала руку на моем плече.

***

— Помоги собрать бензозаправочную станцию, пожалуйста,— Скотти принес коробку пластмассовых деталей. Я растянулся на ковре.

— Откуда ты знаешь, куда надо ставить какие части? — спросил Скотти.

Я помахал инструкцией.

— Это как будто карта. Тут написано, что А и Б должны совпадать.

Они не совпадали.

— То есть вот этот А и вон тот Б.

Эти тоже не совпадали. Я продолжал читать инструкцию.

По телевизору началась реклама. Скотти зачарованно смотрел на экран.

— Я хочу себе такой камешек.

— Камешек? — я засмеялся.— В смысле?

Он ткнул в экран. Я погладил его по волосам.

— Ладно, достану тебе какой-нибудь хороший камешек.

Скотти улегся на живот и наблюдал за мной.

— Нельзя склеивать, пока не знаешь, куда какая деталь пойдет. А потом надо положить газету на ковер, чтобы не приклеился,— посоветовал он.

— Знаешь, кем я буду, когда вырасту?

Я держал в руках детали: маленькую бензоколоночку и что-то непонятное. По необъяснимой причине они идеально подходили друг другу.

— Кем?

— Я буду ветром.

Ким закатила глаза.

— Опять эта ерунда! Он сидит на улице и ждет ветра. Говорит, что чувствует его.

Я улыбнулся Скотти.

— Ничего не ерунда. Скотти, если ты станешь ветром, я буду ездить на мотоцикле без шлема, и ты сможешь ерошить мои волосы.

Ким неодобрительно покачала головой.

— Это опасно.

Я кивнул.

— Это точно. Почему бы тебе не стать солнцем, Скотти? Сможешь согревать меня.

Скотти помотал головой.

— Ветром!

Ким отвернулась.

— Ким? — обратился к ней я.— Кем ты будешь, когда вырастешь?

— Я не знаю.

— Ну и ладно. Необязательно знать сейчас,— успокоил я.

Ким удивилась.

— Мама говорит, я стану кем-то особенным, когда вырасту.

Я погладил ее по голове.

— Ты уже особенная.

Она смотрела на меня с удивлением, а потом расплылась в улыбке. Ее улыбка росла, пока не накрыла все ее лицо.

Глория вернулась с работы пораньше из-за пищевого отравления. Она попросила разбудить и отвести детей в школу завтра. Цвет ее лица был зеленоватым. Я заставил ее лечь спать, и она не спорила.

***

Скотти просыпался с таким трудом, будто его приклеили к кровати. Ким открыла глаза, резко села и сразу же обняла меня.

Я приготовил блинчики. Решил нарисовать на них смайлик изюмом, но изюмины провалились и пропали.

— Кажется, я нашла кусок улыбки,— сообщила Ким, тыкая блинчик вилкой.

Скотти посмотрел в тарелку Ким.

— Это глаз,— сказал он.

Я сдерживался, чтобы не засмеяться. Смех бурлил во мне.

— Ты замужем? — спросила Ким.

Я посмотрел на золотое кольцо. Горло сжалось.

— Больше нет.

Скотти кивнул.

— Мама тоже разбелась с мамой.

— Раз-ве-лась,— поправила его Ким.— С кем ты женилась?

Если я скажу правду, запретит ли мне Глория встречаться со своими детьми? Я вздохнул.

— Ее зовут Тереза.

Ким взвесила сказанное.

— Она красивая?

Я улыбнулся.

— Очень.

Ким нахмурилась.

— Девочки не могут жениться на других девочках.

Сироп капал с подбородка Скотти.

— Могут! — сказал он.

— Конечно, не могут, глупенький,— сказала Ким. Она посмотрела на меня.— Учительница сказала, мальчики и девочки женятся, когда вырастают.

Я посмотрел на часы. Пора было везти их в школу.

— Знаешь, Ким, учительница наверняка очень умная, но она не может знать абсолютно всего. Доедай, пожалуйста.

Ким с яростью тыкала вилкой блинчик и сердилась на отсутствие прямого ответа.

Я вздохнул.

— Каждый может в кого-нибудь влюбиться,— сказал я.— Если мальчик и девочка влюбляются, все рады. Но если девочка влюбляется в девочку или мальчик в мальчика, некоторые смеются или бьют их. Ты права, Ким.

Такие пары не могут жениться так же, как мужчины и женщины. Но это не значит, что они не умеют любить.

Ким сморщила лоб. Она напряженно переваривала новую информацию.

— Вы целовались?

В моей голове замигала красная лампочка.

— Ага,— сказал я без нажима.

— Ууу,— бросила вилку Ким.— С языком? Я видела, как мама с папой однажды так делали. Отвратительное зрелище.

Я засмеялся.

— Никто не заставляет тебя целовать людей так, если ты не хочешь.

— А я и не собираюсь,— объявила Ким.

— И я,— добавил Скотти.

Ким ела в тишине.

Она подняла глаза на меня и задала вопрос, к которому я был готов.

— Ты любила ее?

Мой подбородок дрогнул.

— Да.

— Тогда почему вы развелись?

Вопрос повис в воздухе.

— Я не могу точно сказать. Это трудно объяснить.

По дороге в школу Скотти называл марки машин, которые мы встречали.

Ким смотрела на меня.

— Она милая? — настаивала Ким.

Я кивнул.

— Думаешь, она скучает по тебе?

Я улыбнулся.

— Надеюсь.

Мы подъехали к школе. Я поцеловал детей на прощание. Как только они скрылись из виду, я уронил голову и заплакал.

***

У меня была машина и целый день свободного времени.

Камешек для Скотти! Я решил узнать, есть ли в естественнонаучном музее магазин, в котором продавались бы кристаллы и драгоценные камни.

Я впервые пришел в музей. На меня смотрело гигантское чучело быка: Буффало. Все как будто замерло и притихло.

Сувенирный магазин меня порадовал: в нем нашелся камешек для Скотти размером с кулак. Он был распилен напополам. Внутри оказалась выемка, наполненная сиренево-белыми кристаллами. Такой камешек можно рассматривать вечно, если захочешь. Я решил, что Скотти будет его рассматривать.

Я выбрал для Ким плоский зеленый камень с белыми прожилками.

Отполированную замершую реку.

— Как они называются? — спросил я продавца, молоденькую девушку на кассе.

— Я почем знаю? Я работаю.

Мне хотелось остаться в музее на весь день. Каждый зал был отдан своей теме. Один был «Зал человека». В другом раскрывали секреты атома или вселенной.

Мне хотелось остаться и наполниться новыми знаниями. Казалось, мир станет понятнее и добрее, если я познаю его. Но мочевой пузырь сводило, а оба туалета были на виду. Мне не хотелось ничего обсуждать.

Я оставил секреты вселенной в покое, вернулся к машине и поехал в квартиру Глории.

***

Мы с Грант сидели в машине перед зданием больницы.

— Страшно,— призналась она.

— Мне тоже,— подтвердил я.— В детстве казалось, что я никуда не вписываюсь. Теперь снова так кажется.

Грант кивнула и выпустила сигаретный дым сквозь зубы.

— Я даже не знаю, что хуже: когда никуда не вписываешься или когда у тебя отнимают то, что принадлежит тебе по праву.

Я понимал, о чем она говорит.

— Пошли,— позвал я.

***

На двери висела табличка с фамилией врача, но свет в кабинете не горел.

— Может, мы что-то напутали,— сказала Грант.

Я схватил ее за руку.

— Я не настаиваю, чтобы заходила ты,— ответил я,— но для меня это последний шанс.

Грант задохнулась. Я нажал на ручку двери: открыто. Доктор Монро встретил нас и проводил в дальнюю комнату, предложив сесть. Я остался стоять. Стены были пустые.

— А где ваши дипломы? — спросил я.

Грант с ужасом посмотрела на меня и обратилась к доктору сама.

— Вы помните, я вам звонила.

Он рассмотрел меня с ног до головы. Я понял, что на самом деле он ненавидит нас. Он облизнул губы.

— Полагаю, вас интересует дисбаланс гормонов.

Боится, что мы проверяющая комиссия с диктофоном, поэтому мало говорит?

— Вы принесли деньги? — спросил он.

Мы достали кошельки, доктор Монро достал стопку рецептов.

— Полагаю, вы приняли взвешенное решение.

Как будто ему есть до нас дело. Мы кивнули.

Он научил нас наполнять шприц тестостероном и делать укол в мышцу бедра.

— Один укол в две недели. Вопросы есть?

— У меня есть вопросы,— ответил я.

Грант и доктор уставились на меня с удивлением.

— Когда начнется реакция организма? Какие побочные эффекты?

— Ну,— доктор Монро взял карандаш и покрутил его в руке,— это сказать трудно.

— Почему? — настаивал я.

— Это, мягко говоря, экспериментальный подход,— неохотно признался он.— Могут густо расти волосы на теле, появиться прыщи. Лишний вес.

Вот это да, подумал я.

— Это опасно? — спросил я.

Грант подалась вперед в ожидании ответа.

Доктор Монро оторвал мой рецепт от стопки бланков.

— Это гормональная терапия. Организм производит гормоны естественным образом. Берете или нет? — помахал он листком.

Я кивнул и взял. Он оторвал второй и отдал Грант. Она посмотрела на листок с сомнением и положила в карман.

Доктор Монро пересчитал деньги, убрал в ящик стола и попрощался с нами.

— Еще один вопрос,— добавил я.

Доктор вздохнул.

— Мне нужно направление на операцию груди.

Он нацарапал что-то на бумажке.

— Две тысячи долларов,— сообщил он, протянув листок с номером телефона.

Мы вышли на улицу.

— Теперь в аптеку? — я хлопнул Грант по плечу.— А потом в бар. Я проставляюсь.

Она нехотя согласилась.

***

Днем в баре было тихо. Бармен, тем не менее, едва мирился с нашим присутствием.

Мы положили на стойку бара коричневые пакеты, набитые гормонами и шприцами.

— Два пива и два шота,— заказал я выпивку.— Грант, что с тобой?

— Вся моя жизнь летит в пропасть,— ответила она.

Я понимал, о чем она говорит.

— Это важное решение,— согласился я. Она кивнула, но в воздухе повисло что-то несказанное.

Мы заказали еще пару пива, а потом еще.

Грант немного приоткрыла карты.

— А как с женщинами? Кто после такого захочет с нами встречаться?

Мне стало грустно.

— Мне сорок один,— сказала она.— Жизнь, по сути, это постоянное ожидание, когда начнется настоящая жизнь. Я запуталась.

Слезы капали на барную стойку. Мы наблюдали за посетителями бара.

Заметили ли они, что Грант плачет? Мы схватили свои коричневые пакеты и переместились за угловой столик. Грант издавала хлюпающие звуки. Было страшно видеть ее такой.

Я потянулся к ней рукой и взлохматил волосы Грант.

— Все наладится, слышишь?

— К черту успокаивающий тон,— сказала она жестко.— У тебя все по-другому!

— Ты о чем?

Грант высморкалась в салфетку.

— Ты многого не знаешь обо мне. Никто не знает.

Я опрокинул шот виски. Горло перехватило.

— Грант,— я сказал спокойно.— Ты можешь сказать мне все, что захочешь.

Она изучающе смотрела на меня.

— Я поддельный буч.

Я удивленно посмотрел.

— Как это?

— Я на самом деле не буч.

Я недоверчиво засмеялся.

— Ну ты поймала меня. Я почти поверил.

Она покачала головой.

— Ты не понимаешь.

У меня кружилась голова от выпитого. Я пожалел, что глотал виски с такой скоростью. Бармен подошел к нашему столику и протер его.

— Вам пора,— сообщил он.

Мы поняли, о чем он говорит. Компания мужчин у двери с перекошенными от злости напополам с отвращением лицами. Мимо них нам не пройти.

Бармен кивнул на заднюю дверь.

— Вам пора.

Мы взяли коричневые пакеты и пробежались к машине Грант через заднюю дверь бара. Я заблокировал двери. Она заводила мотор.

Мужчины бежали к нам. У одного из них был лом в руках. Грант жгла резину.

Наша машина вылетела на тротуар и вынырнула на дорогу прямо перед носом ничего не подозревавшего водителя, заворачивающего на парковку. Он врезался в припаркованный автомобиль. Грант прибавила газу, мы унесли ноги.

***

Мы сидели в машине у дома Глории и курили. Мои руки тряслись.

— Грант, ты готовый пилот Формулы-один.

Она молчала. Она была слишком пьяна, чтобы водить машину.

— Пойдем ко мне,— я пытался уговорить ее подняться. Это было бесполезно.— Вернешься домой попозже.

Грант покачала головой.

— Куда поедешь? — спросил я.

Она покачала головой.

— Понятия не имею.

— Пойдем ко мне,— повторил я, но смысла не было. Грант выкинула окурок в окно и завела двигатель.

Выходя из машины, я добавил:

— Скажи этим парням в баре, что ты поддельный буч.

Грант посмотрела на меня. Грусть блестела в ее глазах. Я показал на зеркало заднего вида.

— Посмотри и скажи себе в лицо, что ты не буч. Ты та, кто ты есть, Грант. Не нужно ничего доказывать.

Грант отдала мне свой коричневый пакет.

— Ты серьезно? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Я уже не понимаю, что серьезно и что нет.

Я поднялся к себе и позвонил Эдвин. Никто не отвечал. Я выпил пива и посмотрел на шприцы. Их иголки страшно меня пугали. Я удивился тому, что, кажется, готов всаживать их в себя. Я потрогал капсулы с гормонами, как будто они расскажут, чего мне ждать. Они молчали.

Я зашел в туалет, снял брюки и повесил их на дверь. Сел на крышку унитаза и взял в руки шприц. Я всерьез?

Один из вопросов Грант задел меня. Полюбит ли меня кто-нибудь, когда тело начнет меняться? Я вспомнил, как хорошо было с Терезой, и почувствовал себя еще более одиноким. Я разозлился на Терезу. Ее любви оказалось недостаточно, чтобы поддержать меня в трудный момент.

Перед моими глазами проносилась вся моя жизнь. Этот фильм смотреть не хотелось. Я вспомнил, каково было расти, ощущая себя непохожим на других. Как родители поймали меня в костюме отца.

Были и теплые воспоминания: друзья-бучи, дрэг-квин подружки, женщины-любовницы. Сейчас их нет. Я снова в одиночестве и на перекрестке.

Я никак не мог заставить себя воткнуть шприц в бедро. Тогда представил разбитый на парковке Нортон. Рука поднялась и вонзила иглу в мышцу.

Тестостерон вошел в меня. Оказалось проще, чем я думал.

Поднялась волна восхищения. Я почувствовал возможность изменений.

Смогу ли я сбросить этот вес с собственных плеч? Стану ли я самим собой? Позволят ли мне просто жить своей жизнью? Я закрыл глаза и прислонился к кафельной стене.

Через некоторое время я встал и надел брюки. Посмотрел в зеркало.

Ничего не изменилось.

***

Ничего не менялось месяца два. Мой голос оставался прежним. Я знал наверняка, потому что звонил в бюро информации ежедневно. Мне говорили «мэм».

Хотя нет. Кое-что изменилось в худшую сторону. Кожа потрескалась.

Тело раздулось. Настроение скакало. Что-то менялось внутри, были видны только трещины.

Рано или поздно мне придется съехать от Глории. Она не позволит мне общаться с детьми, когда изменения будут видны невооруженным взглядом.

В морозный субботний день я решил отвести детей в зоопарк. На автобусе в такой снег мы не доедем туда никогда.

— Я скоро уеду,— сказал я Глории.

— Еще кофе? — уточнила она.

Я накрыл ладонью кружку и покачал головой. Глория села рядом.

— Дети знают?

Я снова покачал головой.

— Они тебя полюбили. Не понимаю, почему.

Ее слова меня задели.

— Я хороший человек, Глория, если что.

Она покачала головой.

— Скажи им осторожно, ладно? Они все еще травмированы после развода.

Я кивнул.

***

Скотти и Ким бежали ко мне со всех ног. Они были так закутаны, что между шапкой и шарфом оставались только глаза.

Глория бросили мне ключи от машины. Она грустила.

— Осторожнее на дороге, снег идет.

Думаю, на самом деле ее волновало что-то другое.

— Не волнуйся,— попросил я.

К тому моменту, когда мы бросили машину у зоопарка, на дороге образовались сугробы. Снег продолжал падать крупными хлопьями.

Людей и детей было мало.

— Сделаем снежных ангелов? — спросила Ким.

— Не сейчас,— ответил я.— Когда поедем домой.

***

Я увидел беркута издалека. Он сидел на жердочке. Когда мы подошли ближе, я заметил, что в клетке их двое: самец и самка. Самка спрыгнула в снег и чистила перышки. Возможно, она веселилась. Но я вспомнил, что в газете писали: она снесла яйцо, птенец погиб. Может, это танец отчаяния.

— Что он делает? — спросила Ким.

— Она играет в снегу,— возможный вариант.— Это девочка-беркут.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Девочки крупнее.

***

Дети подбежали к вольеру с белым медведем раньше меня. Медведица играла с медвежонком. В газете писали, что медвежонок родился три месяца назад. Он еще не выходил из вольера.

Дети умилялись, глядя на медвежонка. Медведица сидела рядом.

Медвежонок потянулся к матери и начал пить молоко.

— Хочу есть,— сообщил Скотти.

В столовой было пусто, только двое рабочих пили кофе в углу. Я заказал хот-доги и горячий шоколад.

— И орешки для зверей,— попросила Ким.

— Думаю, их нельзя кормить,— засомневался я.

— Тогда орешки для нас,— заключила она.

— И три пакета орехов, пожалуйста,— сказал я продавцу. Он посмотрел на меня с отвращением. «Не надо»,— подумал я.— «При детях не надо». Я нащупал деньги в кармане, чтобы поскорее закончить с покупкой.

— Девять долларов восемьдесят центов, сэр,— ухмыльнулся он.

Я бросил ему десятку и прибавил:.

— Сдача вся ваша, мэм.

— Пошли на улицу, сядем на скамеечке,— сказал я детям. Ким смотрела на меня с подозрением.

Я стряхнул снег со скамейки.

— Почему ты назвала его «мэм»? — спросила Ким.

Я пожал плечами.

— Он вредный.

Она не отставала.

— Ты ему не нравишься?

Я кивнул.

— Почему? Как он понял, что ты ему не нравишься?

— Не знаю. Ты же видела в школе хулиганов, которые ведут себя отвратительно без причины?

Она кивнула.

— Но почему он назвал тебя «сэр»? Он же видит, что ты женщина.

Я вздохнул и отложил хот-дог. Последний кусок застрял у меня в горле.

Пришлось сделать большой глоток шоколада.

— Он знает, что я женщина. Он цепляется, потому что я выгляжу странно.

Я знал, что ее любопытство на этом не остановится.

— Я не выгляжу, как твоя мама. Я отличаюсь от большинства женщин.

Некоторые это не одобряют. Они считают, что я выгляжу неправильно.

Ким сдвинула брови.

— И почему ты не носишь платье? Почему не отрастишь волосы?

Я улыбнулся.

— Так я тебе не нравлюсь?

Скотти посмотрел на меня и широко улыбнулся. Я вытер с его носа каплю кетчупа.

— Я не хочу меняться,— сказал я Ким.— Я думаю, что мальчики и девочки имеют право выглядеть так, как хотят. К ним не должны из-за этого цепляться.

Ким сняла перчатку и погладила меня по щеке. Она смотрела мне в глаза.

— Что ты видишь?

Я задумался, растет ли у меня борода.

Она пожала плечами и надела перчатки.

— Знаешь, что мы тебе подарим на рождество? Радио! — признался Скотти.

— Скотти! — закричала Ким.— Нельзя рассказывать! Ты все испортил.

Скотти заплакал.

— Ничего страшного,— обнял я его.— Все в порядке. Кстати, я хочу вам кое-что рассказать.

Ким резко села. Она как будто ждала этого момента. Я обнял их обоих.

— Мне нужно уехать еще до рождества. Мне нужно найти работу.

Мы замолчали. Скотти обнял меня обеими руками и заплакал:

— Нееет! Не уезжай! Я буду очень хорошо себя вести!

Я поцеловал его шапку.

— Скотти, ты хорошо себя ведешь. Дело не в вас. Я очень вас люблю.

Мне просто пора найти работу.

Ким положила руки на колени и смотрела перед собой.

— Я очень люблю вас обоих,— сказал я.— Я буду скучать.

— Тогда зачем уезжать? — крикнула Ким.— Найди работу здесь!

Ей хотелось знать причину.

— Ким, для меня небезопасно жить здесь. Я отличаюсь от других.

Ее лицо скомкалось. Она заплакала.

— Я найду место, где будет безопасно.

— Можно я поеду с тобой? — спросила она.

Я сильнее обнял Скотти и притянул Ким к себе. Она не двинулась.

— То, куда я собираюсь, не совсем место,— мне хотелось объяснить, не объясняя.

— Представьте, что вы ищете меня в комнате. Вы везде посмотрели: в шкафу, под кроватью, за дверью — а меня нигде нет.

Скотти посмотрел вверх.

— А где ты?

— Я там, где безопасно. Куда никто не заглянет. Я на потолке.

Представьте, что вы ищете меня тут: между деревьями, под скамейками, за домиком слона. Где я спрячусь?

Дети посмотрели на меня и покачали головами.

— В небе, где гуляет ветер,— сказал я.— Там безопасно. Никто меня не найдет. Я буду рядом с вами.

Скотти вытер слезы перчаткой.

— Когда я вырасту и стану ветром, я смогу подняться к тебе в небо.

Я кивнул и обнял его крепче. Слезы капали с подбородка Ким, но лицо было спокойным.

— Ты будешь приезжать в гости?

Я подумал перед тем, как ответить.

— Мы увидимся, но не очень скоро. Когда будет безопасно вернуться.

Я показал на беркутов.

— Они вымирают. Их еда отравлена пестицидами, люди в них стреляют.

Знаете, что они придумали?

Дети покачали головами.

— Они поднялись в горы. Над облаками. Они останутся там, пока здесь не станет безопасно.

Ким погладила меня по щеке холодной и мокрой перчаткой.

— Пожалуйста, забери меня с собой.

Слезы жгли глаза.

— Мне придется жить в одиночестве, Ким. К тому же твоя мама любит тебя. Ей хочется, чтобы ты была рядом. Расти, Ким. Я вернусь, обещаю.

Снег падал так быстро, что мы почти превратились в сугробы. Я стряхнул с нас снежные шапки и поцеловал Скотти в нос перед тем, как замотать ему шарф заново. Я встал на одно колено перед Ким и протянул руку. Она прыгнула ко мне так быстро, что мы почти упали.

Проходя мимо беркутов, Ким забежала вперед, остановилась и смотрела.

— Они счастливы здесь?

Я покачал головой.

— В небе они были бы счастливее.

Я поднял голову. Снежинки падали на ресницы и щеки.

— А теперь можно сделать снежного ангела? — уточнил Скотти.

Я кивнул. Скотти и Ким упали на спину. Они махали руками и ногами, крича: «Смотри, смотри».

Я катал снежный ком.

— Что ты делаешь? — спросила Ким. Они подошли ближе.

— Делаю снеговичку.

Ким нахмурилась.

— Это снеговик, а не снеговичка.

— Откуда ты знаешь? — поддел ее я.— Ты же ее еще не видела.

Скотти начал катать другой снежный ком.

— Можно я тоже?

Я кивнул и помог ему катить.

Ким топнула ногой.

— Снеговичек не бывает. Только снеговики.

Я поставил снежный ком Скотти на свой.

— Помогите сделать голову.

Ким хныкала. Я обнял ее за плечи.

— Так расстроилась?

Она кивнула и заплакала. Я вытер ей нос.

— Ну и ладно,— сказал Скотти.— Сделаем снеговика.

Я кивнул.

— Поможешь сделать голову?

Ким высморкалась и кивнула. Мы сделали голову, и я поставил ее сверху. Я нашел камешки, и мы сделали из них рот, нос и уши.

— Нужен шарф,— сказал я. Дети кивнули. Я снял шарф и обернул снеговику вокруг шеи.

Я вынул пачку сигарет.

— Не надо,— запротестовали они.

— Но у снеговика обычно бывает трубка. Трубки у меня нет. Могу дать ему сигарету.

— Нет! Он не курит! Он умный,— кричали дети.

Я засмеялся.

— Ну хорошо. Он все равно красавчик.

Скотти кивнул и упал на спину.

— Снежный ангел!

Он махал руками и ногами.

— Ты как? — спросил я Ким.

Она кивнула. Я поправил на ней шарф.

— Извини, что расстраиваю тебя. Захотелось подразнить.

Она пожала плечами.

— Все нормально.

— Мне жаль, что так вышло.

— Нет,— сказала она.— Все нормально со снеговичкой.

Я улыбнулся.

— Почему бы нам не назвать его «снегоно»? Тогда мы сможем любить его независимо от того, как он выглядит.

Ким серьезно кивнула.

***

Ким молча смотрела в окно машины, когда мы возвращались домой.

— Они ужинали? — уточнила Глория.

Я кивнул.

— Идите в ванну,— велела она детям.

— Мам, мы слишком устали,— сказал Скотти.

Глория улыбнулась.

— Ну ладно, идите спать. Но завтра чтоб помылись без причитаний.

Скотти светился от радости.

— Можно Джесс нас уложит спать?

Глория посмотрела на меня. Я кивнул.

Скотти и Ким натянули пижамы и поцеловали маму на ночь. Я заправил одеяла на их кроватях.

— Прочитай нам,— велел Скотти. Я взял книгу с тумбочки.

Ким ткнула в закладку.

— Вот здесь закончила мама.

Я приступил: Куда иду? Не знаю сам.

Иду по лугу, по лесам, Взберусь на холм, побуду там.

Куда иду? Не знаю сам.

Скотти зевнул. Я поцеловал его взмокший вихор. Занавески тихонько покачивались, тени скользили по комнате.

То запущу воздушный змей, Пускай летит за семь морей, Ему виднее свысока, Какого цвета облака.

Мой голос ломался, как у мальчишки в переходном возрасте. Он становился ниже. Гормоны работали.

Ким посмотрела на меня с грустью.

— Я ведь больше никогда тебя не увижу, да? — спросила она.

Я поцеловал ее лоб.

— Я обязательно вернусь, когда смогу. Обещаю, что мы увидимся.

Засыпай.

Она вздохнула и натянула одеяло до подбородка. Я читал, пока она не уснула.

Пускай летит быстрее птиц, Туда, где нет печальных лиц. Мой змей подобен облакам, Куда летит, не знает сам.