После Стоунвола копы как с цепей сорвались. Записывали номера машин, фотографировали посетителей баров. Мы пользовались их радиоволнами, чтобы узнать о рейде и успеть предупредить друзей.

Поговаривали про женские и ЛГБТ-освободительные движениях в университетах, но доступ к ним был закрыт. Только Тереза могла посещать их еженедельные встречи. Для остальных нас институтские движения были чужим, незнакомым мир.

Все менялось со скоростью света. Я подумал: а вдруг это и есть революция?

***

Вернувшись с работы, я застал Терезу на кухне в ярости. На встрече лесбиянок новой университетской группы ее высмеивали. Говорили, что Терезе промывают мозги ее друзья-бучи.

— Как так зла! — Тереза двинула по столу.— Они уверены, что бучи — такие же шовинисты, как и белые мужчины.

Я понимал, чем плох мужской шовинизм, но не мог понять, при чем тут бучи.

— Они же знают, что нам приходится нелегко?

— Им все равно, милый. Они считают, что мы не хотим равенства.

— Может быть, привести на ваши собрания Джен, Грант и Эд, чтобы все объяснить?

Тереза положила руку на мое плечо.

— Не поможет, милый. Они злятся на бучей.

— За что?

Она помолчала.

— Наверное, потому что общество делится на мужчин и женщин. На два лагеря. Женщины, похожие на мужчин, попадают во вражеский освободительному движению женщин лагерь. А женщины, которые выглядят, как я, спят с врагом. Мы слишком женственные, по их мнению.

— Мы слишком мужественные и вы слишком женственные. Значит, надо держаться одобренной ими степени женственности?

Тереза похлопала меня по руке.

— Мир меняется на глазах.

— Угу,— сказал я.— И скоро поменяется обратно.

— Мир никогда не меняется обратно,— вздохнула Тереза.— Он меняется только в одну сторону.

Я стукнул по столу.

— Пускай катятся. Обойдемся и без них!

Тереза нахмурилась и потянула меня за волосы.

— Мне выгодно освободительное движение, Джесс. И тебе тоже.

Помнишь, как на заводе мужчины не пускали бучей на профсоюзные собрания?

Я кивнул.

— И?

Она улыбнулась.

— Грант говорила: к черту профсоюз. Ты знал, что профсоюз нужен, что он полезен. Ошибкой было держать вас в стороне. Тебе хотелось ввести бучей в состав профсоюза, помнишь?

Тереза обняла меня и поцеловала в макушку. Она дала мне подумать над ее словами. Она никогда не затыкала мне рот.

Мне было страшно, так что я встал и начал готовить ужин. Тереза села и посмотрела в окно.

***

Мне очень хотелось в тот день знать, что нам не стоит ехать в Рочестер.

Тогда меня бы не загребли. Хотя зачем думать о несбыточном?

Я лежу на полу в тюремной камере в чужом городе. Мое лицо прижато к холодному бетону. Возможно, я на волосок от смерти, потому что мир кажется очень далеким. Две соломинки держат меня на этом свете — физическое ощущение холодного бетона и звуки песни Битлз из далекой радиоточки: «Да, да, да, она любит тебя».

Я вырубаюсь и снова прихожу в себя. Вспоминаю, как Тереза остановила меня на парковке у полицейского участка и положила мне руки на плечи. Закусывала губу и трогала пальцем кровавые пятна на рубашке. «Мне никогда не вывести этих пятен». Подтекст застревает в голове куда крепче конкретных слов.

По дороге домой она держала мою голову на коленях. Кончики пальцев летали по моим волосам, пока она вела машину другой рукой. Если приходилось притормаживать, она нежно держала меня за голову.

Я оказался дома. Тереза в соседней комнате. Я забираюсь в теплую ванну с пеной. Среди мыльных пузырей остается только моя голова. Я окружен спокойствием, но внутри — паника. Каждый раз, когда я вроде бы побеждаю ее, она снова возвращается. Страх душит меня. Мне нужна Тереза, но я не могу ее позвать. Горло сжимается и подводит меня.

Зубы ноют. Я дотрагиваюсь до одного из них языком, он вываливается и падает в ладонь. На моей ладони в лужице крови лежит как будто кусок жевательной резинки. Я вылезаю из ванны, вода смыкается за мной. Я скольжу по плиточному полу и успеваю к унитазу. Меня тошнит.

В зеркало страшно смотреть. Кровь, синяки, ссадины. Я полощу рот зубной пастой и водой. Ноги дрожат.

Тереза приготовила чистое нижнее белье. Я вытираюсь и надеваю свежие боксеры.

Я натягиваю футболку, Тереза заглядывает в дверь.

— Я только на минуточку, за пластырем,— оправдывается она.

Лицо Терезы в момент моего ареста. Боль в ее глазах. Бессилие. Та же боль, что каждый день со мной.

Я возвращаюсь: Тереза зашла в ванную комнату за пластырем. Бережно осматривает меня. Ее мокрые и красные глаза. Мои — сухие и жгучие.

Дыхание затрудненное, как будто я дышу не воздухом, а медом. Тереза трогает мое лицо, поворачивает мою голову, изучает ссадины и синяки.

Слов нет. Если бы я и нашел подходящие, их невозможно произнести.

Но слов все равно нет. Я наблюдаю за сменой эмоций на лице Терезы.

Их носит, как песок ветром. Слов нет и у нее. Как звучал бы ее голос в передавленном воздухе?

Тереза кусает нижнюю губу и зажмуривает глаза. Я сажусь на крышку унитаза. Тереза очищает рану перекисью.

— Понадобится два пластыря,— говорит она.— На всякий случай. Или надо зашивать.

Я качаю головой. В больницу нельзя.

Мне нужна нежность. Я получу ее от Терезы. Она ведет меня в постель, обнимает и согревает меня, гладит по волосам, плачет.

***

Я просыпаюсь позже и не нахожу ее подле себя.

За окном темно. Иду на кухню. Все тело ноет и болит. Я знаю, что мышцы буду ныть еще сильнее назавтра.

Тереза сидит за кухонным столом, пряча лицо в ладонях. В бутылке гораздо меньше виски, чем раньше. Я притягиваю ее к себе, обнимаю.

— Прости,— говорит она.— Прости меня.

Она встает и падает мне в объятья. В ее нежном теле поднимается буря сопротивления. Из ее горла вырываются звуки. Она бьет меня кулачками.

— Я не смогла остановить их! Они так быстро надели наручники. Я не смогла! — плачет она.

Я понимаю. Жизнь строит нас одинаково. Нам не хватает слов, понятно, отчего мы задыхаемся. Так много нужно сказать ей! Чувства поднимались к горлу и застревают там, немые, зажатые в кулак.

Я целую Терезу в лоб.

— Все в порядке.

Мы одновременно улыбаемся тому, как неискренне это звучит. Я веду ее в постель. Простыня прохладна. Ночное небо в звездах. Тереза смотрит на меня с нежностью.

На минутку мне показалось, что я скажу Терезе, что больше не могу.

Даже учитывая ее любовь. Эмоции бегали от горла ко рту и обратно, слова бились в зубы, как в ворота. Там они и остались.

Тереза задала вопрос одними глазами. Мне нечего было ответить. И раз слов не было, я отдал ей всю свою нежность.

***

Я нашел Терезу в ванной комнате. Она умывалась холодной водой. Ее глаза покраснели и распухли от слезоточивого газа. Я старался обнять ее, но она была слишком взволнована. Оттолкнула меня и рассказала университетские новости. Слова не дожидались очереди и выпрыгивали из Терезы одновременно.

— Студенты. Устроили забастовку. Забаррикадировали здание факультета. И соседнюю улицу. Копов было видимо-невидимо. В специальных шлемах. И прочей экипировке. Я не хотела уходить. Но в мою сторону распылили слезоточивый газ. Кажется, я пока не буду работать.

Я удивленно потряс головой.

— Тебя не уволят?

Тереза улыбнулась и потрепала меня по щеке.

— Линия пикета священна,— сказала она.— Пойдем на кухню, покажу тебе кое-что.

Я делал кофе, пока Тереза разворачивала свой сверток.

— Какой тебе больше нравится? — спросила она.

Я поднял один из постеров.

— Что это такое?

Тереза кивнула.

— То, что надо.

Я помолчал.

— Это не запрещено законом?

Тереза легонько засмеялась.

— Вот ханжа! А про этот что скажешь?

Второй постер изображал двух обнаженных женщин в объятиях друг друга. Я прочел вслух подпись:

— «Сестринская реальность». Что это значит?

Тереза улыбалась.

— Подумай, Джесс. Значит, женщинам нужно держаться вместе.

Повесим?

Я пожал плечами.

— Ну если хочешь. Тебя увлекают освободительные движения?

Тереза усадила меня на кухонный стул и прыгнула ко мне на колени.

Она отвела волосы с моих глаз.

— Да,— сказала она,— меня увлекают. Я многое поняла о своей жизни.

О женской жизни. Я об этом никогда не думала раньше.

Я слушал, но не понимал.

— Я не чувствую своей связи с движением,— признался я.— Может, потому что я буч.

Она поцеловала меня в лоб.

— Бучам тоже нужно освобождение женщин.

Я засмеялся.

— Неправда!

Тереза кивнула.

— Ну да. Все, что нужно женщинам, нужно бучам.

— Серьезно?

— Ага,— сказала она.— И еще кое-что.

Я устало вздохнул.

Тереза улыбалась.

— Когда мне скажут «если тебе нужен мужчина, найди настоящего», я отвечу: это не поддельный мужчина, а настоящий буч.

Я засиял от гордости.

— Но,— добавила Тереза,— бучи могут кое-чему научиться. Узнать кое-что о женщинах благодаря освободительному движению.

Я спихнул Терезу с колен.

— Чему это надо учиться?

Встал и принялся мыть посулу.

Она тронула меня за плечо.

— Пора нам, женщинам, иначе относиться друг к другу. Фэм тоже пора учиться.

Временная передышка. Но я ухватился за нее.

— А что фэм могут нового узнать?

Тереза задумалась.

— Что важно объединиться. И поддерживать друг друга.

— Ммм…— я воспринимал информацию.— А бучи?

Тереза развернула меня лицом.

— В следующий раз, когда ты будешь сидеть в баре и болтать о цыпочках, телочках, красотках и детках, подсчитай, сколько раз ты называешь нас снисходительными словечками.

Она обняла меня.

— Знаешь, милый, иногда ты говоришь «Я не понимаю женщин», но ведь ты тоже женщина. То, что ты говоришь, может относиться и к тебе.

Я отвернулся и мыл посуду. Тереза обняла меня.

— Милый?

— Я слушаю. Я думаю.

Я помолчал.

— Но погоди,— повернулся я к ней.— Я не говорил, что не понимаю женщин. Я не понимаю фэм.

Тереза улыбнулась, зацепила пальцем мои джинсы и потянула меня к себе.

— А это ты говоришь верно,— прошептала она соблазнительно.— Чертовски верно.

***

Сюрприз!

Комната была набита друзьями.

— С днем рождения, милый,— сияла Тереза.

Она посмотрела на меня повнимательнее, и праздничная улыбка погасла. Она взяла мое лицо в ладони и поворачивала его, осматривая со всех ракурсов. Порез над глазом выглядел так себе.

Тереза увлекла меня в ванную комнату:

— Пойдем разберемся.

Я сел на крышку унитаза. Она обработала порез.

— Что случилось?

Я пожал плечами.

— У круглосуточного магазина трое парней. Пьяные.

— Ты как? — спросила она.

Я улыбнулся.

— Нормально.

Она наклеила пластырь.

— Зря я с этой вечеринкой.

Я схватил ее за руку.

— Что за ерунда? Все близкие в одной комнате, когда они так мне нужны?

Тереза поцеловала меня в лоб. Взяла мою руку и поднесла к лицу.

Костяшки на моей руке набухли и кровоточили. Она улыбнулась:

— Вот им попало от тебя!

Я пожал плечами.

— Трое на одного. Но они были очень пьяными. Подарок.

Тереза прижала мое лицо к своему животу. Она целовала мои волосы и гладила кончиками пальцев.

— Ты умеешь постоять за себя.

Вечеринка прошла прекрасно. Настроение было подпорчено, зато мы чувствовали, как важны друг другу.

Джен облокотилась на стенку холодильника. Я достал два пива и бросил ей одну банку.

— Ты как? — спросила она.

Мне хотелось сказать, что, кажется, никак. Ужасно трудно быть другим, отличаться от большинства. Давление общества никуда не девается.

Внутри меня бродят вопросы. Снаружи я пахну усталостью. Вот что можно было сказать. Но слов не находилось.

Я пожал плечами.

— Мне только двадцать один. А как будто старость пришла.

Голос Джен был грустным.

— Тебе пришлось через многое пройти. Иногда возраст зависит не от количества полных лет. Вот у дерева считают возраст по кольцам. У тебя полным-полно таких колец. Знаешь? Пора перестать звать тебя «детка».

Ты уже давно не детка.

Я кивнул. Эд подошла и положила руку мне на плечо.

— С днем рождения, дружище.

Я обнял ее.

— Эй,— крикнул Грант.— Выстроились — не пройти. Что нужно сделать, чтобы дали пива?

— Обнять меня,— сообщил я.

— Ой, ну ладно,— она засмеялась и выполнила поручение.— Теперь давай пиво.

В комнате голос Тэмми Уайнетт запел «Будь поддержкой своему мужчине». Я выхватил Терезу из толпы. Ее тело прильнуло ко мне. Мы двигались вместе. Она гладила пальцами мои волосы. Я прижался к ней, безмолвно моля о близости. Она позволила нашим телам слиться. Танец в ее объятьях был самым безопасным занятием на земле.

— Милый,— прошептала она.— Ты в порядке?

— О да,— ответил я.— Я в порядке.

***

— Привет, милый,— Тереза стояла в дверях.

Я скрестил руки на груди.

— Ужин остыл.

Тереза хотела меня обнять. Я вывернулся.

— Почему так поздно?

— Милый,— Тереза поцеловала меня в щеку.— Забыл, что у меня сегодня встреча после работы.

— Встреча? — надулся я.— Снова феминистские штучки?

Точно в цель.

— Нет. Встреча в поддержку индийцев. Жертв бойни на ручье Вундед-Ни. Я полагаю, ты не против.

Точно в цель.

— Работы по-прежнему нет? — спросила Тереза уже мягче.

Я покачал головой.

— Нет. Я ждал, что со временем все устроится. Сижу без дела так давно, что вот-вот закончится пособие.

Тереза кивнула и взлохматила мне волосы.

— Справимся.

— Ничего мы не справимся, если ты будешь опаздывать, когда я готовлю тебе ужин! Вот увидишь, я последний раз лезу в духовку.

— Не беспокойся,— прошептала она.— Все наладится. Ты найдешь работу.

***

Тереза ошиблась. К 1973-му году все наши знакомые оказались на улице. Даже работа в университете закончилась. Не на что было поехать в отпуск. Мы так ждали его.

Месяцы безработицы и безденежья превратили нас в тени. Нам нужно было вырваться из заколдованного круга, но все двери казались закрытыми.

— Я уже не хочу в отпуск,— сказал я.

— В смысле? — крикнула Тереза.— Да мы с ума сойдем сидеть тут и дальше. Мы не выходим на улицу, с нами ничего не происходит.

Я врезал по кухонному столу.

— Там страшно, Тереза. И становится еще страшнее. Я боюсь выходить.

Тереза села к столу.

— У тебя депрессия. Вот почему нам надо уехать.

Я не понимал, что она имеет в виду.

— Я говорю тебе, снаружи плохо.

Теперь Тереза стукнула по столу.

— Всегда было трудно. А кому легко?

— Что? — крикнул я.— Я говорю, что мне плохо, а ты отвечаешь, что это нормально?

Тереза откинулась на спинку стула и всмотрелась в мое лицо.

— Джесс, я не говорила, что это нормально.

Слова повисли в кухонном воздухе. Я встал и пошел в спальню.

— Джесс, куда ты?

— Спать,— сказал я.— Устал.

***

Когда я пришел в агентство временного трудоустройства на рассвете, у входа с Чиппева-стрит ошивались два здоровяка.

— Эй, бучара,— темноволосый обратился ко мне. Его друг заржал. Оба были нетрезвы. Наверное, опять нет работы.

Белобрысый мужчина почесал ширинку.

— У меня тут для тебя задачка, бучара. Не для слабаков. Сдюжишь?

Я прошел мимо них к диспетчеру.

— Привет, Сэмми! — крикнул я.

Он извиняюще улыбнулся.

— Подождешь поблизости, Джесс? Может, к пол-одиннадцатому нам понадобится один-два парня.

Я спросил себя, подхожу ли я под категорию «парней». Посмотрел на улицу. Там ждали работяги. Одни пялились в пустоту, их сигареты без фильтров, догорая, подбирались к желтым от табака пальцам. Другие поглядывали на меня с нескрываемой злобой. Я не сделал им ничего плохого, но никого ближе не нашлось, чтобы ненавидеть.

— Не, Сэмми. Позвони, если понадоблюсь, хорошо?

Сэмми кивнул и махнул мне.

— Может, завтра, Джесс.

— Ага.

Я собрался с силами, чтобы пройти мимо тех двух мужчин. Я знал, что они ждут. Когда я проходил мимо, темноволосый пнул мне бутылку рома прямо под ноги. Я упал, приложившись спиной о каменную кладку. Упав, я посмотрел на них с ужасом.

— Гребаные он-она. Отобрали нашу работу,— кричал он, пока я уходил восвояси. «А кого винить мне?» — думал я.

***

Той ночью мне приснился яркий сон. Я резко проснулся. Луна светила на всю спальню. Хотелось снова вернуться в сон, но ничего не получалось.

Я был под впечатлением.

Во сне я шел по городу. Окна в домах закрыты. Ни дуновения жизни, ни человека, ни лающих собак. Тишина.

Вокруг города расстилаются поля и леса. Я иду на зов: над лесом тянется полоска дыма. На полянке стоит хижина. Внутри растоплен очаг. Я заглядываю в хижину и заползаю туда на четвереньках.

Прижимаюсь щекой к теплому земляному полу и жду.

Все дрэг-квин собрались: Жюстин, Пичес, Жоржетта. И буч Эл, и Эд.

Есть и другие, но они в тени. Рядом со мной сидит Рокко. Он протянул руку и погладил меня по щеке. Я дотронулся до своего лица.

Щетина. Я провожу рукой по груди, она плоская. Мне уютно в моем теле и приятно среди друзей.

— А где остальные? — спросил я.

Жюстин кивнула.

— Все разошлись в разные стороны.

Кольнуло чувство утраты.

— Мы никогда не встретимся?

Пичес тихо засмеялась.

— Обязательно встретимся, детка. Не волнуйся.

Я наклонился вперед и сжал руку Пичес своей.

— Пожалуйста, не забывайте меня. Пусть никто меня не забывает! Я не хочу пропасть.

Пичес обняла меня.

— Ты один из нас. И всегда будешь одним из нас.

Мне стало страшно.

— Вы думаете, я правда один из вас?

Добродушный смех был мне ответом. Все по очереди обнимают меня.

Я чувствую себя в любви и безопасности.

Я поднимаю глаза к потолку. Его нет. Звезды подмигивают, как светлячки. Воздух прохладен и пахнет эвкалиптом. Я сажусь к очагу.

Там тепло и приятно.

— А где Тереза? — спрашиваю я.

На этом я проснулся.

— Милая, проснись. Пожалуйста,— я тормошу Терезу.

Она поднимает голову.

— Что, Джесс?

— Мне снился удивительный сон.

Тереза потирала глаза.

— Я был в очень старом домике в лесу. Там были Пичес, Жюстин и Жоржетта. И Рокко сидел рядом.

Я не знал, как описать то, что я пережил.

— Это был дом, понимаешь? Я был одним из них.

Тереза потрясла головой.

— О чем для тебя этот сон, милый?

Я растирал сигарету между пальцами от волнения.

— Он про меня. Про то, что я с детства был другим. Я всегда боялся быть другим. Но во сне я им был. И мне было хорошо, и рядом были люди, каждый был другим. Как я.

Тереза кивала.

— Ты говорил, что это чувство пришло к тебе, когда ты впервые появился в нашем баре.

Я задумался.

— Да. Похоже. Но во сне это не было об ориентации. Скорее о гендере.

Всю жизнь я доказывал, что имею право считаться женщиной, а во сне это не было нужно. Во сне я не был женщиной.

Луна осветила неодобрительное выражение лица Терезы.

— Ты был мужчиной?

Я покачал головой.

— Нет. Это трудно объяснить. Я не был ни женщиной, ни мужчиной, и мне это нравилось.

Тереза не отвечала.

— Что-то меняется, Джесс.

— Да. Что ты думаешь?

Тереза ткнула меня подушкой.

— Что надо лечь спать.

Какого бы ответа я ни ждал от Терезы, его не было. Но трудно отмахнуться от такого разговора, как будто его не было.

***

К концу лета к нам зашли Эдвин и Грант. Джен заскочила позже с пакетами. Джен и ее новая подруга Кети выглядели странно, как будто поссорились.

— Чертов кризис,— сообщила Грант.— Надо менять внешность или умрем от голода. Кети принесла парики и косметику. В универмагах есть работа. Я не знаю, как ты, а мне бы пригодилось. Пока заводы стоят.

Кети и Тереза вышли на кухню.

Четыре стоун-буча в женских париках. Как на Хэллоуин, только страшнее и грустнее. Парики смотрелись, как седла на коровах.

Грант надела свой и велела попробовать мне. Эдвин качала головой, поднимая для меня зеркало.

Я бросил парик на пол.

— Я еще больше похож на он-она, чем с прической из зализанных назад волос.

— Дело твое,— рявкнула Грант.

— Отвали, Грант! — крикнул в ответ я.— Думаешь, только тебе страшно?

Грант уставилась на меня.

— Что если меня выселят за неуплату?

Мне не хотелось ругаться.

— Слушай, Грант, если хочешь, вперед. Но меня никто не возьмет на работу в этом гребаном парике, поверь. И косметика не поможет. Мне понадобится надеть ведро на голову, чтобы скрыть собственную природу.

Джен встала и вышла, не говоря ни слова. Эд вышла на кухню сказать Кети, что Джен ушла. Грант и я обменялись недобрым рукопожатием.

— Милая,— сказал я Терезе,— ты не против, чтобы мы с Эд и Грант поискали Джен, а потом выпили по парочке пива?

Я знал, что она не в восторге от этой идеи. Но Кети была совсем не в духе, так что пришлось согласиться.

***

Мы вчетвером уселись за столик одного из баров Вест-сайда. Народу почти не было. Джен, Грант, Эдвин и я не переглядывались. Мы пялились на пивные бутылки в поисках ответов.

— Мне снятся странные сны,— сказал я.— Вчера приснился кошмар.

Что-то гонится за мной к обрыву. Мне страшно от погони и я не знаю, чего ждать впереди. Поэтому решаю прыгнуть, чтобы никто меня не догнал.

— И к чему это? — спросила Грант.

— Сама знаешь,— сказал я.

Грант пожала плечами.

— Я знаю такие сны. Но не знаю, к чему они снятся.

Я посмотрел на Эд. Она знала, о чем я говорю. Я был уверен.

— Я думаю о Рокко,— сказал я.

Джен вздохнула и кивнула. Она ковыряла этикетку пива на бутылке.

— Я понимаю, о чем ты.

Я кивнул.

— Я все думаю, может, это выход?

Эд отводила взгляд. Грант кивнул.

— Признаться, я и сама думаю об этом. Ты знаешь Джинни? Она сменила пол и зовет себя Джимми.

Эдвин уставилась на Грант.

— Он просил называть в мужском роде, помнишь? Мы обещали.

Джен поставила бутылку на стол.

— Но я не такая. Джимми считал себя мужчиной с детства. Я не мужчина.

Грант наклонилась к ней.

— А почему ты так думаешь? Мы же и не обычные женщины, верно?

Эдвин покачала головой.

— Я не знаю, кто я.

Я положил руку ей на плечо.

— Ты мой друг.

Эд заржала.

— Круто! Хватит, чтобы оплатить квартиру.

Я двинул ее по плечу.

— Отвали.

Грант пошел заказать еще выпивки на круг. Джен вышла в туалет. Я наблюдал, как она открывает дверь женской кабинки. Женщины не кричали, мужчины не вмешивались. Все было в порядке.

Эд ткнула меня в плечо.

— Ну прости!

— Сколько мы с тобой дружим, Эд? — спросил я. Она опустила глаза.— Ты мне ничего не рассказываешь. Ты же знаешь, со мной можно поделиться.

Эд пожала плечами.

— Мне стыдно.

— Стыдно что-то делать или просто стыдно?

Грант вернулась за столик с четырьмя бутылками пива. Джен тоже вернулась. Эд терла глаза.

— Что такое? — спросила Грант.

Я посмотрел на Эд.

— Стыдиться нечего,— сказал я.

Эд кивнула.

— Ага.

— Это всех волнует, не только тебя,— напомнил я.— Если не друзьям, то кому рассказать?

Эд вздохнула.

— Я знаю, что нужно поговорить об этом.

— Мне кто-нибудь объяснит, в чем дело? — потребовала Грант.

Эд вздохнула.

— Начала колоть мужские гормоны. Мне их достает один парень.

— Боже мой,— сказал Грант.— Откуда ты все знаешь, Джесс?

Я пожал плечами.

— По голосу слышно. Немного изменился. Плюс, уж мне-то не знать. Я тоже думаю.

Грант стучала по столу кулаком в такт музыке из автомата.

— Эд, мне нужен доктор. Скажи, как его зовут! Я еще ничего не решила, но мне нужно иметь варианты под рукой. Понимаешь?

Эд кивнула.

Я тоже стукнул по столу.

— Вот бы поговорить с Рокко. Кто знает, где он?

Все покачали головой.

— Что происходит после гормонов? Если перестанешь их принимать, снова станешь бучом? Где точка невозврата?

Грант грустно улыбалась.

— Я смотрела одно кино. Главный герой смертельно болен. Его заморозили. В будущем, когда нашли вакцину, его разморозили и вылечили. Вот только он никак не мог привыкнуть к тому, что вокруг будущее. Не мог вписаться.

Я старался не плакать.

— Мы не смертельно больные.

Джен кивнула.

— Может, в будущем не будет таких, как мы. Может, мы пережиток прошлого.— Джен говорила тише.— Сестра зовет в Орлеан. У них молочная ферма. Но просит приезжать без друзей и подруг. Без Кети. Не хотят, чтобы дети видели извращенцев.— Джен стукнула кулаком по столу.— Мне сорок пять, а младшая сестра говорит со мной, как будто она моя мать. Это неправильно. Нет в этом ничего правильного.

Я кивнул.

— Что ты будешь делать?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

Джен обняла меня.

— Все считают, что я старый буч, все знаю и всем могу давать советы.

Но мне самой так хочется прийти к кому-нибудь за советами. Вот бы буч Ро была жива. Она бы сказала, что делать.

Я грустно улыбался.

— Может, и нет, Джен. Может, никто не знает, что делать.

Грант выпрямилась.

— Я куплю ящик пива и буду смотреть телек. Пойдете со мной?

Я покачал головой. Грант и Джен ушли. Эд надевала куртку.

— Эй,— окрикнул ее я.— Поговорим? Если ты молчишь сейчас, ты скоро взорвешься. Мне это тоже нужно. Мне страшно, Эд.

Эд закусила губу и уставилась на пол.

— Помнишь, я тебе давала книгу?

Я испугался, что она проверяет меня. Книга — отличный подарок, но я ее не читал.

— Дюбуа?

Эд кивнула.

— Я там обвела один абзац. Ношу его в портмоне. Прочитай. Я бы лучше и сама не сказала.

Я стоял так близко, что чувствовал запах ее кожи и аромат волос.

— Эд,— шепнул я.— Я не хочу потерять тебя. Я тебя люблю.

Эд оттолкнула меня.

— Мне пора,— сказала она.— Я позвоню.

— Эд, а как фамилия того доктора?

Эд вздохнула и написала адрес с фамилией на салфетке.

— Удачи.

Я толкнул ее плечом.

— Спасибо! Пригодится.

***

Зря я так долго пропадал в баре. Я вернулся домой навеселе и был уверен, что Тереза уже спит. Но она сидела на диване в темноте.

Я не заметил ее и подпрыгнул, услышав тихий голос.

— Где ты был?

Что-то в голосе было невероятно жутким.

Я сел на диван. Мне хотелось обнять ее, но я понимал, что она сердится. Через некоторое время она подвинулась ко мне и облокотилась на мое плечо. Стало понятно, что она не сердится, а грустит.

— Прости, дорогая,— сказал я.— Я думал только о себе. Мне жаль, что я задержался.

Она кивнула.

— Где ты пропадал?

Я долго молчал в ответ. Я был пьян, меня обуревали сомнения.

— Я знаю, где я был, но не знаю, куда иду.

Это все, на что меня хватило.

Она посмотрела на меня, пытаясь получить дополнительную информацию. Не уверен, что она нашла то, что искала, но через пару минут она погладила меня по голове.

— Помнишь про буча Эл и Жаклин?

Она поморщилась.

— Тереза, мне не по себе.

Она посмотрела на меня, спокойная и взволнованная одновременно.

— Мы говорили весь вечер с Джен, Грантом и Эд.

— Это заметно,— улыбнулась Тереза.— О чем вы говорили?

— Милая, я не могу больше быть он-она. Я пытаюсь пробить стену головой, ничего не выходит.

Тереза обняла меня. Она молчала.

— Мы говорили о гормонах. О тестостероне. Может, я смогу сойти за мужчину и получить честную работу.

Я ждал ответа от Терезы. Она ровно и глубоко дышала. Я погладил ее плечо, чувствуя напряженные мышцы.

— Милая, нам нужно поговорить,— сказал я.

Она посидела в тишине рядом со мной. Поднялась и ушла спать, не проронив ни единого словечка.

***

Мы не говорили об этом снова. Мы вообще мало о чем говорили. Иногда вспыхивали небольшие ссоры, бытовые взрывы, из которых могли вылиться крупные разборки.

Если я не подпускал ее к себе в постели, Тереза знала, как найти подход. Но теперь я закрылся совсем, превратившись в гигантский обломок гранита, и меня нужно было доставать, отламывая куски.

Тереза вместо этого затевала ссоры. Это не помогало. Я пережидал у себя в камне.

— Поговори со мной! — кричала она.

— Я смотрю телек! — врал я.

Она вставала между мной и телевизором:

— Ты не говоришь со мной.

Я театрально вздыхал.

— Теперь ТЫ хочешь поговорить. Ну хорошо, давай поговорим.

Мой голос был ровным и бесцветным. Я закрывался в себе, громко хлопая дверью.

— Нет, спасибо,— выбегала из комнаты Тереза.

Я продолжал смотреть телевизор. Она хлопала дверью ванной. Теперь закрыты обе двери.

Я выключил ящик и закурил в темноте. Мой камень исчез, оставив ощущение уязвимости и наготы. Теперь, когда Тереза отказалась от попыток помириться, она была мне очень нужна.

Мне стало страшно. Возможно, между нами уже все было кончено, я просто не понимаю. Я пошел к ванной. Она открыла и вышла. Мы обнялись.

— Прости, милая,— сказал я.— Мне трудно выйти из состояния, в которое я сам себя загоняю.

Тереза крепко обнимала меня.

— Я знаю, Джесс. Прости меня тоже.

У кого-то по радио передавали Марвина Гэя.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — спросил я.— Чтобы у нас был гей-бар, где можно потанцевать, как раньше.

Тереза вздохнула.

— В университете есть лесбийские вечеринки с танцами. Хорошо бы пойти туда. Хорошо бы пойти туда, где нам рады.

Мы обнялись и танцевали прямо здесь. Тереза чуть отстранилась, взялась пальцем за мой ремень и потянула меня в спальню.

«Продолжим?» — пропела она.

Мы ругались, мирились и занимались любовью.

Порочный круг.

***

— Ты — тоже женщина! — крикнула Тереза за завтраком. Она оттолкнула тарелку. Наш завтрак обеспечивала ее временная работа.

— Вовсе нет! — крикнул я в ответ.— Я он-она! Это совсем другое.

Тереза стукнула по столу в гневе.

— Это омерзительное слово. Оно унижает личность.

Я наклонился.

— Неправда. Бучей выходного дня никто не зовет «он-она». Это значит, что мы особенные. Мы другие. Мы… не лесбиянки.

Тереза нахмурилась.

— А что плохого в лесбиянках?

Я пожал плечами.

— Ничего. Раньше мне не приходилось говорить этого слова. Когда его произносишь ты, звучит нормально. Но у меня получается как-то пошло.

Сложное слово.

Тереза улыбнулась мне.

— Милая,— тон моего голоса изменился.— Нужно что-то решать. Я борюсь с собой и защищаюсь всю жизнь. Я устал. Возможно, это мой единственный шанс выжить. Другого я не вижу.

Тереза выпрямилась в своем кресле.

— Я женщина, Джесс. Я люблю тебя, потому что ты тоже женщина. Я выросла, обещав себе, что не выйду за грязного фермера или парня на заправке. Понимаешь?

Я опустил голову.

— Тебе не нравится, что я буч?

Она улыбнулась.

— Наоборот, мне это очень нравится. Но я не собираюсь быть женой никакому мужчине, даже если это женщина.

Я посмотрел на свои руки.

— Что мне делать?

Она покачала головой:

— Не знаю.

***

Тереза просила сходить в химчистку и магазин, пока она на работе. Но как только она вышла из дома, я впал в прострацию. Вышел на задний двор и опустился на колени у огородика Терезы.

Солнце стояло в зените, а я сидел между помидорами и патиссонами.

Огород был той жизнью Терезы, куда допуска мне не было. Я подумал, что этот квадратный клочок земли — почтовый штемпель, воспоминание Терезы о родных краях. Почему я не видел, как Тереза сажала помидоры весной? Сейчас уже и не вспомнить.

Каждый овощ имеет верное время для посадки. Сколько времени он проводит под землей, пока не наберется сил! Я думал о том, как много мелочей неподконтрольны садовнику: от погоды до вредителей.

Звук шагов Терезы. Я услышал их и почувствовал панику. Уже вторая половина дня.

Я вспомнил, как находил ее в огородике ранним летом, вспотевшую и раскрасневшуюся под солнцем. Я укладывал ее на траву, ложился сам и целовал, пока она не зарычит от удовольствия.

— Джесс? — голос Терезы ворвался в мои мысли.— Чего сидишь на огороде?

Я вздохнул.

— Думаю.

— Ходил в химчистку? В магазин? — спросила она.

Я покачал головой.

— С утра сидишь?

Я кивнул.

— Вот черт, Джесс,— пробормотала Тереза, удаляясь.— Мне бы не помешала помощь по дому.

***

Мы с Эд сидели в баре, наблюдая за кучкой парней.

— На что это похоже, Эд? — настаивал я.

Она пожала плечами.

— Ничего особенного. Пока не очень заметно.

Ее голос стал ниже. На подбородке появились тонкие волоски.

— Тебя принимают за мужчину?

Эд покачала головой.

— Похоже, меня теперь не принимают ни за мужчину, ни за женщину.

Люди видят нечто среднее. Ощущеньице так себе. Хочется, чтобы это поскорее прошло. И я стала просто мужчиной.

— Но Эд, нас всегда принимали за полу-мужчин, полу-женщин.

— Ну да. А теперь они не знают точно, кто я, и это сводит их с ума. Я говорю, Джесс, если не будет изменений, я больше не выдержу. Я удвоила дозу гормонов, чтобы ускорить перемены.

Я положил руку ей на плечо. Двое мужчин тут же обернулись и посмотрели в нашу сторону. Я убрал руку.

— Что думает Дарлин?

Эд медленно повернулась ко мне. Глубина ее печали напугала меня.

— Мы не говорим об этом,— сказала Эд.

Я грустно покачал головой:

— Как же так? Как не говорить о таких важных вещах? Хотя погоди, о чем это я? Мы с Терезой тоже не говорим.

Мы с Эд помолчали, вцепившись каждый в свою бутылку с пивом. Мне было чуть легче с ней рядом, но бар начали наводнять мужчины. Пора уходить.

— Знаешь, что самое неприятное? — сказал я, собираясь выходить.— Не то, что мы не говорим. Что я понятия не имею, что хотел бы сказать.

***

Когда я вернулся домой, Тереза уже спала. Я прильнул к ее телу.

— Тереза,— прошептал я.— Я столько всего хочу сказать тебе. Не знаю, с чего начать.

Она вздохнула во сне.

— Меня в любой момент могут избить до смерти, при этом моя жизнь как будто не имеет значения. Иногда ты целуешь меня на прощание, а я злюсь, потому что ты уверена, что я точно вернусь. А я прощаюсь каждый день будто насовсем.

Я закусил губу.

— Мне кажется, я ничего не значу. Когда ты любишь меня, все наоборот.

Но я боюсь потерять тебя. Что будет, если ты уйдешь?

Я плакал, но плакал тихо, чтобы не разбудить ее.

— Прости за глупости и мудацкое поведение. Я так люблю тебя. Может быть, слишком сильно люблю. Пожалуйста, не уходи от меня, милая. Я не переживу.

Тереза проснулась и повернулась ко мне. Я вытер слезы. Она потрогала мое лицо рукой.

— Джесс? Плачешь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Нет, милая,— я погладил ее по волосам и поцеловал в щеку.— Засыпай.

***

Я пересаживал хлорофитум на кухне. Тереза стояла в дверях.

— Возьми большой горшок под раковиной,— посоветовала она.

Я покачал головой.

— Лучше растет, когда корням тесно. Чем неудобнее, тем эффективнее.

Тереза подошла и обняла меня.

— Похож на тебя, правда?

Я молчал. Тереза посмотрела мне в глаза. Я смотрел в пол.

— Что случилось, милый?

Я пожал плечами.

— Я бесчувственный. Иногда ты спрашиваешь, как я себя чувствую, а я не знаю, что ответить. Может, я никак себя не чувствую.

Тереза помолчала. Она положила голову мне на плечо и прижалась ко мне.

— Садись, милый,— сказала она тихо.

Она подвинула свой стул ближе.

— Конечно, у тебя есть чувства, дорогой. Ты лучше других чувствуешь чужие волнения.

Взяла меня за руку.

— В твоем сердце столько всего, что иногда я боюсь: вдруг оно разорвется? В нем же нет подушки безопасности. Ты чувствуешь гнев.

Ты чувствуешь ярость. Иногда — унижение. Это чуть ли не самое трудное для того, кто умеет так тонко чувствовать. Я думаю, эти чувства всплывают чаще других.

Мне было трудно слушать. Стало жарко, закружилась голова. Тереза обняла и поцеловала в щеку:

— Тише, любимый.

Я оттолкнул ее.

— Может у меня нет обычных чувств. Какие бывают у обычных людей.

То, как я рос, должно повлиять на мою внутреннюю жизнь. Может, я правда хлорофитум: эмоции скрючены, и я расту лучше.

Тереза улыбалась, слушая меня.

— Возможно, поэтому ты так мягок к чужим чувствам. Иногда ты видишь людей насквозь. Иногда ты видишь меня насквозь.

Я вздохнул:

— От чувств столько проблем.

Тереза улыбалась.

— Ты относишься к чужим чувствам с большим вниманием, чем к своим.

К своим тебе трудно относиться так же внимательно, это больно. Только не оставляй меня одну.

Я нахмурился:

— В каком смысле?

— В таком,— сказала Тереза,— что у меня тоже есть чувства насчет того, что происходит между нами. Мне не с кем поговорить об этом, если ты молчишь. Помнишь, в прошлом году мы пошли тебе за костюмом?

Я сморщился от боли и отвернулся от воспоминания.

— Джесс,— Тереза погладила меня по спине.— Это был ад. Я там тоже была, ты в курсе? Нас обоих унизили. Мы вернулись домой, и мне не с кем было поделиться, кроме тебя. Но тебе было плохо, и я знала, что пройдут дни или даже недели, пока ты вернешься. Ты был очень нужен мне тогда.

Я смотрел вниз.

— Иногда мне кажется, что мне нечего тебе дать. Я бы хотел тебе дать все, но у меня ничего нет. Ты сильная, бережешь наши отношения, мы движемся вперед. Все, что я умею,— это любить тебя.

Тереза взяла меня за руку.

— Люби меня, Джесс. Пожалуйста, иногда выслушивай меня.

— Я пытался объяснить тебе недавно, что это меня нужно выслушать,— пожал плечами я.— Мне трудно избежать перемен, а ты не хочешь о них говорить.

Тереза вздохнула.

— Я — фэм, Джесс. Я хочу быть с бучом. Я становлюсь частью освободительного движения. Это две разные «я», и я стараюсь понять, как я могу быть этими людьми одновременно. Мой мир рушится. Он расширяется.

— Круто,— фыркнул я.— Мой только рушится. Но гормоны могут все изменить. Если получится, мой мир тоже расширится.

Тереза покачала головой.

— Я не готова быть с мужчиной, Джесс. Я не смогу.

— Я останусь бучом,— уговаривал я.— Даже на гормонах.

Мне не удалось сдержаться, и я выпалил то, о чем давно боялся сказать, но много думал:

— Может, так даже будет лучше. Тебе будет проще. Легче.

Тереза откинулась на стуле. Ее взгляд похолодел.

— Джесс, я надеваю шпильки и крашусь, чтобы идти с тобой по улице плечо к плечу. Это моя жизнь, и я достаточно сильна, чтобы любить того, кого хочу. Не отнимай у меня этого права.

Мой подбородок задрожал.

— А что насчет того, чтобы не отнимать того, кого я люблю? Что мне делать, Тереза?

Она обняла меня.

— Я не знаю, Джесс. Я больше ничего не знаю.

***

Мы с Терезой сидели на диване рядом и молчали. Мы устали от ссор.

Ощущение близости все чаще пропадало.

— Решено? — ее голос прозвенел холодом.

Я кивнул.

— Да, выбор из миллиона возможных решений сделан.

Зря я ответил с такой злостью.

— Тереза, мне очень страшно. Я не хочу умереть и в то же время я не знаю, как дальше жить. Очень страшно.

Тереза обняла меня так сильно, что было трудно дышать.

— Мне хотелось бы помочь тебе,— сказала она.— Мне хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя в безопасности.

Она положила палец на мои губы, чтобы я не перебивал.

— Может быть, я понимаю, о чем ты говоришь, но не готова признать, что согласна.

Мне стало легче. Я пытался обнять ее, но она не поддалась. Я отстранился и посмотрел на нее. Она хотела еще что-то сказать.

— Мне тоже страшно. Если я не иду по улице с бучом, люди считают меня натуралкой. Это не доставляет неудобств, но я не хочу врать. Я хочу быть открытой лесбиянкой и бороться с дискриминацией.

Мы улыбнулись друг другу.

— Ты принимаешь решение,— сказала она.— Я знаю, каким оно будет.

Я очень боюсь.

Слезы покатились из ее глаз. Я хотел вытереть их, но она не позволила.

— Я не могу так, Джесс. Я не могу быть с тобой, когда ты притворяешься мужчиной. Я не могу быть счастливой натуралкой. Я не могу жить в меблированной квартире в приличном районе и знать, что мы не всем друзьям можем доверить правду. Я не хочу бежать от своей природы.

Пожалуйста, поверь мне.

Я посмотрел не нее.

— Что ты решила?

Она покачала головой. Я медленно встал.

— Ты уходишь? Почему? Ты не любишь меня?

Тереза встала и подошла ко мне.

— Пожалуйста, милый. Я не могу остаться, если ты пройдешь через это.

Гнев поднимался. Крышка подпрыгивала, как на кипящем чайнике.

— Ты просто не любишь меня.

Лицо Терезы совсем похолодело. Ее голос был злым:

— Не говори так никогда.

Я плакал от злости:

— А разве это любовь?

Злость вышла из меня, как воздух из шарика, стоило Терезе заплакать.

Она зарылась лицом в мои волосы.

— Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, мне больно! Но я не могу идти с тобой. Я пытаюсь понять тебя. Попробуй понять меня.

Я потряс головой.

— Мне никогда не дают делать выбор. Во мне что-то меняется, но ты не идешь за мной в единственную открытую зверь. Спасибо за это.

Тереза двинула мне по плечу. Я поймал ее запястье. Мы боролись, а потом устали и снова сели на диван.

— Я не знаю, есть ли у тебя другие варианты,— сказала Тереза.— И я не могу быть с тобой в этом случае.

Мое сердце сжалось.

Я надеялся, что она передумает.

— Не пытайся меня уговорить, я не передумаю,— добавила она. Она всегда читала мои мысли.— Я же не пытаюсь уговорить тебя.

Я недоверчиво посмотрел на нее:

— Пожалуйста, не уходи прямо сейчас. Мне страшно. Мне трудно!

Тереза поднялась на ноги.

— Прекрати сейчас же,— сказала она. Я мучал ее. Я взял себя в руки.

Подошел к ней и заглянул в лицо.

— Что мне делать?

Она сказала коротко:

— Уходи.

Было так странно безумно любить ее и чувствовать, как она далеко сейчас.

— Серьезно?

Она кивнула и ушла к окну, как будто в темноте было что-то видно.

— Я соберу твои вещи. Пришлешь друзей.

Я не мог поверить, что все закончилось.

— Пожалуйста,— сказал я.— Попробуем снова? Ты нужна мне.

— Я тоже не знаю, что делать,— ответила Тереза.— Мне нужно искать свой путь. Мне тоже тяжело. И мы не помогаем друг другу, мы тянем друг друга на дно.

Я опустил голову.

— Если я откажусь от гормонов?

— Тебя убьют ублюдки на улице или ты покончишь с собой. Не знаю, что хуже.

Мы стояли и молчали.

— Когда уходить?

— Сейчас,— Тереза сказала это слово, и силы оставили ее. Я обнял ее в последний раз.

Она была права. Раз мы поняли, что нам не по пути, мне следовало уходить. Боль и так трудно было терпеть. Тереза повторила, что любит меня. Я кивнул. Слезы катились по моему лицу. Я верил ей, но что-то внутри хотело, чтобы она любила меня еще сильнее, чтобы у нас было будущее.

Я собрал одежду в рюкзак. Она бережно упакует остальное.

Тереза проводила меня к выходу. Мы плакали, но старались не рыдать.

— Часть меня хочет сейчас пойти с тобой,— сказала она.— Но тогда я буду жить твоей жизнью и злиться, что не решилась жить своей.

Она провела пальцами по моему лицу. Было безумно приятно.

Я посмотрел себе под ноги.

— Мне так много хотелось сказать тебе. Не нашел слов.

Она улыбнулась и кивнула.

— Напишешь письмо, когда найдешь.

— Я не знаю, куда отправить.

— Все равно напиши,— велела она.

— Неужели это все? — спросил я. Она кивнула.

Мы поцеловались так нежно, как только смогли. И разошлись. Я вышел за дверь и обернулся. Она улыбнулась. Мне показалось, что она хотела попросить прощения. Я кивнул. Она закрыла дверь.

Вдруг я подумал о множестве вещей, которых так и не рассказал ей. Но тогда было неподходящее время.

Я сидел на лестнице. Мне было хорошо. Но потом подумал, что Тереза может позвонить подруге и позвать ее, чтобы рассказать о случившемся, а я не хотел мешать.

Я вышел на задний двор, перевернул корзинку и сел. Небо было очень темным. Мерцали звезды. Мир казался таким большим, а я — таким одиноким. Я не знал, куда направляюсь в общем смысле. Я не знал, куда летит моя жизнь. Я даже не знал, куда мне теперь физически идти.

Я просидел там всю ночь, глядя в небо. То плакал, то просто сидел. Я старался заглянуть в будущее, нарисовать дорогу, поймать намек на то, кем я становлюсь.

Звездное небо — все, что я увидел в ту ночь.