Я помню тот момент. Мы с Джен прошли проходную консервного завода.

Я увидел Терезу. Она стояла напротив, на станке, удаляющем у яблок сердцевинку.

Мне хотелось ее рассмотреть, понять, какого цвета ее волосы под бумажной сеточкой. Бригадир рявкнул: «Ты идешь или что?». Тереза улыбнулась: я попал в ее нежный плен.

Я сидел в кабинете бригадира и заполнял бумаги. Земля ходила у меня под ногами. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что Тереза всегда влияла на меня именно так. Бригадир наверняка заметил, но ему было все равно, поэтому он поставил меня на ее линию.

Я наблюдал, как женщины надевали яблоки на стержни и нажимали ножные педали. Яблоки кружились и теряли сердцевинку с кожицей. Все это падало на конвейер ко мне. Сразу после меня конвейер разделялся надвое.

Бригадир выдал мне прут. Я уставился на него. Он велел подталкивать в одну сторону яблоки, а в другую — мусор.

— И все? — спросил я. Он фыркнул и ушел.

Моя короткая карьера тыкальщика яблок началась.

Было ясно, что Тереза тоже за мной наблюдает. Я старался действовать нежно и аккуратно. Это было нелегко, учитывая несерьезность занятия.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Проверяю яблоки на качество, червивость, эффективность очистки.

Она с удовольствием рассмеялась, запрокинув голову:

— Яблочный профессионал.

— Ага,— засмеялся я.— Типа того.

— Эй! Хватит валять дурака! — крикнули с конца конвейера.

Ну пропустил я пару кусков кожуры вместе с яблоками, большое дело.

Тереза снова принялась за работу, улыбаясь. Она флиртовала. Это был один из самых сладких и неожиданных моментов в жизни. Правда, все это быстро закончилось. Бригадир перевел меня на другую задачу.

— Я буду тыкать лучше! — заверил я, но мы уже уходили.

Он привел меня в другой зал. Там закатывали в банки яблочное пюре для детского питания. Звон стоял жуткий. Бригадир указал на конвейер, уходивший в потолок. Над ним на гигантской трубе сидел парень и распихивал коробки, вылетающие к развилке: то в одну сторону, то в другую. Меня ставили на замену.

Бригадир показал металлический шест с опорами для ног. Я ждал, пока парень спустится по нему, но он прыгал с одной трубы на другую, пока не спустился, вытер руки и ушел. Наверное, он здесь уже давно.

Мне хотелось бесстрашно забраться наверх и быть выше всего окружающего, но от высоты и визга станков меня мутило. Работа казалась сложнее, чем тыкание яблок. На деле выяснилось, что она намного труднее. В коробках были тяжелые банки с яблочным пюре. Они вылетали на скорости, так что приходилось бить со всей силы, чтобы менять их направление. Пару раз я чуть не свалился. На горьком опыте я выяснил, что лучше бить по коробкам сбоку, а не прямо.

Когда первый навык был получен, мне удалось осмотреться. Я никогда раньше не видел завод с высоты птичьего полета! Расстановка станков, очередность проведения работ, техничная слаженность рабочих.

У женского туалета затеяли ссору: буч Джен дискутировала с двумя женщинами и мужчиной. В такой ссоре я часто участвовал сам, но никогда не наблюдал со стороны. Джен держалась уверенно. По движениям губ было понятно, что она кричит. Я видел, как ей было неловко и как она не хочет этого показывать.

В суматохе я бы ни за что не услышал голоса бригадира, зовущего меня снизу. Поэтому он бил молотком по металлической трубе, чтобы дрожали все ближайшие трубы, включая ту, на которой сидел я. Из-за этого я чуть не свалился, пихнув очередную коробку. Он показал на часы. Наверное, перерыв на обед.

Я встретил Джен в столовой. Она была не в духе: в женском туалете на нее напали, настаивая, что она мужчина. Они утверждали, что бог не создавал женщину похожей на мужчину. «Тогда скажите, откуда взялась я»,— ответила им Джен. Она говорила с юмором, и я смеялся, но в целом, конечно, было не очень смешно.

В столовую вошла та самая фэм, но я не мог отвлечься от рассказа Джен, ибо она уже была в ярости.

— Они говорят! Что я мужчина! Из-за татуировок! — Джен стукнула кулаком по столу.— Я сказала: если бы вы действительно решили, что я мужчина, вы бы не разговаривали, а выбежали из туалета с криками.

Я кивнул. Она была права.

Та самая женщина села за столик с друзьями. Мне показалось, что она исподтишка рассматривает меня. Джен обернулась, чтобы понять, куда я смотрю.

— Выбираешь из ассортимента?

Я ерзал на стуле.

— Наверняка это все несерьезно.

— Да прям,— голос Джен звучал уверенно.

— В смысле? — уточнил я.

— Она спрашивала у наших, как тебя зовут.

— Да ладно! Не верю.

Джен обиделась:

— Я серьезно.

Вечно я на что-то надеюсь, а потом ничего не происходит.

— Наверное, просто для развлечения спрашивала.

Джен загадочно улыбнулась.

— А еще она спросила, встречаешься ли ты с кем-то.

Я открыл рот от удивления. Это было неожиданно.

Джен похлопала меня по руке:

— Держи себя в руках, ради бога.

— Джен, как ее зовут?

— Тереза.

Я пробовал ее имя на вкус, повторяя снова и снова. Оно поселилось в моем сердце.

Ближе к концу дня я старался поймать тот момент, когда она выходит с завода. Но на проходной роились сотни рабочих, чья смена закончилась, и сотни тех, чья только началась. В автобусе мне не хотелось говорить.

Я пялился в окно. Джен посмеивалась и качала головой.

На следующий день меня невероятно тянуло на работу. Джен и меня назначили на погрузку товара. Работа оказалась нелегкой. Я облокотился на столб и курил, когда Тереза прошла мимо меня в туалет.

При этом туалет был в другой стороне. Мне было неловко, потому что пот стекал по мне ручьями. Моя белая футболка была несвежей. Тереза улыбнулась. «Мне нравятся потные бучи»,— сказала она, читая мои мысли. Коробки просто летали в моих руках в тот день, они были легче перышка.

Всю неделю я почти не спал. Меня подбрасывал в воздух звонок будильника, в ожидании встречи дорога на завод пролетала мгновенно.

За смену я пару раз виделся с Терезой. Я был на седьмом небе.

***

Как-то раз Джен позвала меня поговорить на перерыве. Терезу уволили.

Генеральный суперинтендант позвал ее в кабинет пройтись по итогам работы за последние полгода. И схватил за грудь. Джен сказала, что Тереза врезала ему по ноге, крикнула и врезала по другой. Она смелая.

В общем, ее уволили.

Мои радостные рабочие дни закончились. Это была всего лишь работа, но было так здорово приходить сюда к ней. Я попросил себе новую работу в агентстве временного трудоустройства.

В пятницу я почистил перышки и разоделся. Когда я оказался в баре, сказал себе спасибо. Вошла Тереза. Я даже не думал, что снова ее увижу! Она уговорила друзей привезти ее в Буффало на машине и найти меня. К счастью, в то время в городе был только один гей-бар.

Оттенок волос Терезы напомнил мне глянцевый бок свежего каштана.

Он стоил того, чтобы ждать. Глаза Терезы не скрывали радости.

Наверное, ей хотелось бы обнять меня, но она сдержалась. Я тоже. Я поцеловал ее в щеку.

Грант оказалась у музыкального автомата. Через секунду заиграла «Stand By Your Man». Старина Грант! Я пригласил Терезу на танец. Она поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла меня за руку. Мы удивительно хорошо смотрелись вместе. Мэг сказала, что мы напомнили ей Джинджер Роджерс и Фреда Астера.

Во время танца Тереза легонько вела кончиками ногтей по моей шее.

Она сводила меня с ума. Предполагаю, что это был осознанный шаг. Я тоже стремился ее очаровать, но старался не торопиться. Иногда медленное движение гораздо действеннее напора.

Когда песня закончилась, я отпустил ее. Тереза снова притянула меня к себе.

— Я не хотела грубить тебе на заводе. Ты ведь не думаешь, что я специально?

— Нет, все в порядке.

Она улыбнулась.

— Я была не очень-то добра. Думаю, что я дразнила тебя, чтобы привлечь внимание. Ты мне понравился.

Я покраснел.

— Со мной никогда не флиртовали в обычной жизни, только в баре, понимаешь? Как будто это что-то нормальное.

Она кивнула. Она понимала.

Мы говорили обо всем. Она была из маленького городка Аплтон. Сюда ее привезли друзья. Они ждали в машине.

Кто-то тронул Терезу за плечо. Женщина, которая привезла ее в Буффало, хотела уезжать. Тереза взяла мое лицо в ладони и поцеловала в губы. Я покраснел до кончиков ушей. Она наблюдала за этим процессом с гордостью.

— Приглашаю тебя на ужин в субботу на следующей неделе, если хочешь,— предложила она.

— Спрашиваешь! — продолжал краснеть я.

Она написала номер телефона на салфетке.

— Позвони мне! — крикнула она, удаляясь.

— Ладно! — я все еще краснел.

Весь бар собрался вокруг, чтобы поздравить меня, как будто я только что получил приз на олимпийских играх. А я все думал, когда я вырасту и перестану краснеть.

***

Я собирался всю субботу: выбирал одежду, мылся, принимал ванну, снова мылся. Я задавал себе разные вопросы: какой галстук? нужен ли одеколон? Много сил уходит на подготовку к хорошему вечеру.

Я принес Терезе желтых нарциссов. Когда она приняла букет, в глазах стояли слезы. Мне показалось, что ей никогда не дарили цветов. Я пообещал себе всегда ее чем-нибудь удивлять.

— Мне нужна минутка,— крикнула она из кухни.

Я был рад заминке. Можно было разглядеть гостиную и узнать что-нибудь новое о хозяйке. Она обожала сухоцветы.

— Готово,— позвала она.— Поедим на кухне?

Я никогда не ел нигде, кроме кухни.

Она сделала для меня стейк с картофельным пюре и подливкой. Еда выглядела сногсшибательно. А еще положила странную зеленую горку чего-то мягкого на мою тарелку.

— Это вот что? — спросил я максимально вежливо.

— Шпинат,— уставилась она.

Я потыкал его вилкой.

— Что такое? — спросила она.

— Я не ем овощи.

Тереза убрала прихватку, села за стол рядом со мной и взяла меня за руки.

— Никогда не говори никогда,— сказала она.— Мы слишком молоды, чтобы отказываться от нового.

Я подметил, что уже по уши втрескался в нее. Кроме того, шпинат вполне сносный, если добавить кучу масла и соли.

После ужина я помог вымыть посуду и прибраться. Потом, у раковины, мы оказались очень близко друг к другу. Я застеснялся. Но это не оказалось проблемой. Мы нежно поцеловались. Наши языки сами разобрались, в чем было дело. То, что началось, не хотело завершаться.

Это было самое начало.

Через месяц мы съехались. Это была новая квартира в Буффало.

Тереза разговаривала с хозяином. Он был из Канмора, Канада, и видеть меня ему было совершенно необязательно.

Мы раздобыли настоящую мебель. Из комиссионки, зато нашу собственную. Наши имена оказались в сердечке на кухонном вафельном полотенце, которое висело в ручке холодильника. Для того, чтобы заполучить такой сувенир на Кристал-бич, пришлось проявить чудеса смелости. Потом мы пролили на него ежевичный сок и вытирали полотенчиком посуду, не желая его выбрасывать. На наших подоконниках стояли ноготки в янтарных стаканчиках, на кухонном столе — маргаритки в зеленой вазе, на крыльце росли свежие мята и базилик.

У меня появился дом.

Я рос среди преград и запретов. Теперь я научился управлять своей жизнью: вовремя оплачивал счета, собирал чеки, держал обещания, стирал одежду, прежде чем свежее белье закончится, убирал за собой.

Кроме того, я научился извиняться. Эти отношения были слишком важны для меня, чтобы позволять обидам накапливаться.

Мне стало понятно, насколько я был травмирован. Но Тереза всегда чувствовала, когда я готов замкнуться в себе. Она чувствовала приближение этого состояния по тому, как я стою или иду. Она слышала, как копятся во мне ежедневные обиды: истории с работы, из магазина, с улицы. Тогда она угощала меня своими историями в постели: удивительными, чувственными, тактильными фантазиями о том, как лежишь на солнце, а океан щекочет пальцы ног. Или как лезешь по деревянной лестнице на чердак, где ждет тебя влюбленный. Ее истории были моей терапией, моим отдыхом, моими сексуальными фантазиями.

Они успокаивали и возбуждали одновременно. Терезе знала, как сделать, чтобы камень внутри меня растаял.

***

Начинался 1968-й год. Революция сверкала на горизонте. Люди выходили на улицы с протестами. Мир разрывало от перемен. Везде, кроме заводов, где я работал. Каждый день на рассвете начиналась обычная жизнь. Только ночью можно было мечтать.

Мы знали, что идет война. Мужчин призывного возраста на заводах больше не было. Работницы могли выпасть из работы на несколько смен, потеряв мужа, сына, брата. Их смертельно бледные лица по возвращении подтверждали этот факт.

Я знал, что идет война. Но я не знал, что я могу сделать по этому поводу.

Тереза работала секретарем в университете. Оттуда потянуло ветром перемен. Она приносила буклеты, подпольные газеты, листовки. Я читал о Власти черных и Женском освободительном движении. Становилось понятно, что протест против войны был гораздо более серьезным и организованным, чем казалось раньше.

— В университете пикеты и протесты почти каждый день,— сказала Тереза.— Не против войны, а чтобы открыть образование для всех.

Когда Тереза поняла, что я читаю в газете только страничку «Юмор», она подписалась на утренние и вечерние газеты. Однажды оставила на диване «Лестницу». Этот журнал выпускала группа под названием Дочери Билитис. Я не знал этих людей. Я никогда не сталкивался с тем, чтобы о таких, как мы, писали в журналах.

— Где ты это достала? — крикнул я.

Она крикнула из кухни в ответ:

— Прислали почтой!

— Нам прислали это по почте? В конверте? А если кто-то из соседей увидит?

Тереза молчала. Принесла зеркальце и приставила к моему лицу.

— Думаешь, соседи не в курсе?

***

Терезе нужно было к зубному, но ей не платили за переработки в университете. Поэтому когда в агентстве временного трудоустройства предложили тройную смену на заводе электроники, я сразу за это ухватился. Тереза любопытствовала, есть ли связь у повышения производительности завода электроприборов с войной. Но деньги все равно были нужны. Я пошел.

Первая смена началась вечером в четверг. Ужас. К концу третьей я еле различал цвета проводов. Мой указательный палец был весь в ожогах от паяльника.

Терезы не было дома, когда я вернулся поздним вечером в пятницу. Я накарябал ей записку, упал в кровать и отключился. Когда я проснулся, она лежала рядом и курила. Что-то было нечисто: Тереза обычно не курила.

Тереза заметила, что я проснулся, вышла и вернулась с мазью и пластырем для моего пальца.

— Ты знаешь, что доктор Кинг убит?

Я закурил и снова улегся.

— Ага, вечером в четверг на работе говорили. А сейчас какой день недели?

— Утро субботы,— сказала она.— По всему городу стачки. И Джесс,— вздохнула Тереза,— в баре вчера был кошмар.

Я почувствовал укол ревности.

— Пошла без меня?

Тереза провела по моим волосам.

— У Грант был день рождения, помнишь?

Я врезал себе по лбу.

— Черт! Забыл. И как все прошло?

Тереза потянулась к моей пачке сигарет. Я схватил ее за руку:

— Эй! Что такое?

— Была грандиозная драка.

Я задохнулся.

— Ты в порядке?

Тереза кивнула.

— Копы?

Она покачала головой.

— А что тогда?

Тереза глубоко вдохнула.

— Родные Грант получили письмо из армии. Убили ее брата. Она пришла в бар навеселе. Сначала все ее утешали. Потом некоторые старые бучи, служившие в армии, начали говорить о войне. Кое-что из сказанного не пришлось некоторым по душе.

Я затаился и слушал.

— Грант вопила, что на Вьетнам надо сбросить атомную бомбу. Что их жизнь никому не интересна. Эд сказал, что это расизм и нужно вернуть солдат домой. Эд сказала, что хоть и согласна с Мохаммедом Али, но спорить в баре ни с кем не намерена. Грант обозвала ее коммунистом.

Я потряс головой и хотел выдать комментарий. Тереза приложила палец к моим губам.

— Дальше — больше, милый. Грант стала выражаться насчет Мартина Лютера Кинга. Насчет забастовок. Она не унималась. Эд ей врезала.

От удивления я сломал сигарету.

— Вот это да!

— Вот,— продолжала Тереза,— Грант прижала Эд к стойке бара и стала душить. Пичес сняла туфлю, замахнулась со всей силы и двинула Гранту каблуком по башке. Остальные тоже полезли в драку, потому что уже выпили. Эд порезали лицо. У Грант сотрясение мозга. Мэг временно запретила чернокожим приходить в Аббу.

В это трудно было поверить.

— Тереза, а что было с тобой?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

— Мне тоже запретили приходить. Когда Грант кидала в Пичес барным табуретом, я ударила ее пивной бутылкой по голове. Она отключилась.

Я наклонился и поцеловал ее в губы.

— Звучит так себе.

Я сел в кровати.

— Надо позвонить Эд и узнать, как она там.

Тереза потянула меня за руку.

— Не надо звонить.

— Почему?

Тереза пожала плечами.

— А что ты ей скажешь?

— Не знаю. Спрошу, как у нее дела. Мы не должны воевать со своими.

Нужно поддерживать друг друга.

Тереза кивнула, как будто я подтвердил то, что она уже знала. Она потянула меня к себе. Меня накрыла волна усталости.

— Поосторожнее, милый,— шепнула Тереза.— Подумай хорошенько, прежде чем звонить Эд.

Я отпрянул и посмотрел на нее. Невозможно было понять, что у этой женщины на уме.

— Пойдем куда-нибудь,— сказала она.

Я промычал:

— Я устал.

Тереза схватила меня за волосы и с силой потянула.

— Настолько устал, что откажешься ехать на остров Бивер обниматься на песке?

Рано или поздно придется сдаться.

— Ладно. Возьмем машину?

Тереза покачала головой.

— Выводи байк из гаража.

— Ты смеешься? Там холодно!

Тереза провела руками по моему телу.

— Уже апрель, милый. Давай жить, как будто весна уже пришла.

В ту же секунду, когда я закинул ногу на свой Нортон, становится понятно, что решение верное. Как чудесно снова наклоняться на поворотах единым рокочущим телом! Рука Терезы скользит по моему бедру. Ответом ей рычит двигатель. Холодный ветер глотает наши голоса.

Мы медленно катим мимо заболоченного берега. Тереза показала на стаю диких гусей, тянущихся на север. На берегу почти никого нет.

Несколько мам бродят по берегу с детишками.

Мы опустились на песок у набережной. Солнце пригревало. Кто-то слушал радио, до нас доносились слова Герба Алперта «Этот парень в тебя влюблен». Я облокотился на песочную дюну и вытянул ноги. Тереза устроилась на моих бедрах и откинулась назад. Я обнял ее и закрыл глаза. Звук волн и крики чаек несли расслабление усталому телу.

— Милый,— сказала она. Что-то в ее голосе заставило мои мышцы снова напрячься.

— Мы никогда не говорим о войне. Я не знаю, что ты думаешь.

Мои губы у ее щеки.

— Я читаю листовки, которые ты приносишь домой.

Тереза посмотрела на меня.

— И что ты думаешь?

Я пожал плечами.

— В смысле? Я-то против войны. Но президент не спрашивал меня, когда начал очередную. Они будут затевать войну, когда захотят. При чем тут я?

Тереза зажала локтями мои колени.

— Я тоже ненавижу войны, Джесс. Они должны прекратиться. На факультете бастуют каждый день. Если кого-нибудь из сотрудников заметят на забастовке, то уволят. Но я каждый день думаю о том, чтобы пойти на марш протеста на следующий неделе.

Я присвистнул.

— За это могут уволить?

Тереза кивнула.

— Но я не могу сидеть и смотреть, Джесс. Все дошло до точки кипения.

Я думаю, что пора и мне что-то сделать.

Я перевернулся на живот. Песок был прохладным.

— Забавно слушать тебя. Насколько же наши работы разные! У тебя происходят разные события. На заводе все тихо, разве что кого заберут в армию и пристрелят.

Тереза кивнула.

— Я знаю, милый. Впервые в жизни я встречаю на своей работе что-то большее, чем я сама. Целый день слушаю беседы умных людей. Раньше просто слушала. Теперь мне есть до этого дело. Я сама хочу участвовать в переменах.

Я поднял руку, чтобы остановить ее пыл.

— Помедленнее, дорогая.

Я перевернулся на спину. Чем меня напугали ее слова?

— Ты поэтому меня сюда сегодня позвала? Поговорить?

Я заслонил глаза от солнца ладонью и посмотрел на нее.

Она покачала головой.

— Я увезла тебя, чтобы ты не звонил Эд. Мне хотелось вначале поговорить с тобой.

Я нахмурился.

— Почему?

Тереза улыбнулась и легла очень близко ко мне. Я слышал, как она дышит.

— Знаешь, что мне в тебе сразу понравилось?

Мной явно манипулировали, но так бережно, что я не обижался.

— Расскажи,— улыбался я.

Тереза засмеялась.

— Ты миротворец. Когда бучи идут друг на друга, ты знаешь, как их успокоить. Я заметила: когда старые бучи сердятся друг на друга, они идут через тебя, чтобы не драться, а решить дело мирным путем.

Я повернулся к ней:

— Ты к чему-то клонишь.

Тереза схватила меня за локоть.

— Это твоя сильная черта. Ты успокаиваешь людей, когда они впадают в бешенство. Вовремя помириться бывает очень важно. Но не всегда.

Я сел.

— Ты о чем?

Тереза села рядом.

— Иногда приходится выбирать сторону.

Я достал пачку сигарет и закурил. Тереза забрала ее из моих рук. Я закурил следующую.

— Какую еще сторону?

Тереза провела пальцами по моим волосам.

— Например, на войне. Если ты против войны, тебе придется выступать против старых бучей. И это будет нелегко.

Я вздохнул.

— Конечно, я против войны. Кто может быть за войну?

Тереза тоже вздохнула.

— Некоторые старые бучи думают, что без войны не обойтись. Ты уверен, что ты против любой войны? Есть ли войны, о которых ты думаешь иначе?

Я медленно соображал.

— Например?

Тереза затянулась и замолчала.

— Эд говорит, что война идет прямо здесь и сейчас. Ты пока не видел новостей. Города горят. На улицах свалка.

Я пожал плечами.

— Это другое.

Тереза кивнула.

— Да. Но тебе все равно надо решить, на чьей ты стороне.

Я выдувал дым и смотрел, как его уносит ветром. Тереза встревоженно наблюдала за мной.

— Я хочу сказать, что тебе стоит быть осторожнее. Хорошенько подумай, прежде чем говорить с Эд или кем-то еще про вчерашний вечер.

Я вслушивался в крики чаек. Тереза держала меня за руку и ждала моего ответа.

— Я думаю. Хорошо, что ты не дала позвонить Эд спросонья. Все так быстро меняется. Иногда я понимаю, что происходит, а иногда снова теряю нить. Пока я не знаю, что я думаю.

Тереза поцеловала меня.

— Это замечательный ответ. Ты разберешься. Всегда старайся делать то, что нужно.

Я опустил глаза. Тереза подняла мне голову, держа за подбородок.

Взглядом она спросила меня, как я себя чувствую.

— Мне страшно,— ответил я.— Все это не касалось меня раньше.

Теперь я понимаю, как быстро ты меняешься, и это меня чертовски пугает. Мне страшно, что я не успею измениться с тобой.

Тереза потянула меня, и я лег на нее сверху. Я посмотрел вокруг. Никого не было.

— Джесс,— прошептала она.— Не бойся, что я изменюсь. Мы все меняемся. Кто знает? Возможно, ты изменишься так сильно, что я не успею за тобой.

Я засмеялся и пообещал:

— Ну уж нет, такого точно не будет.

***

Не успел я повернуть ключ в замке, как Тереза распахнула дверь.

— Как все прошло? — задала она вопрос.

Я пожал плечами.

— Трудно. Я говорил с Джен. Она говорила почти то же, что и я: нам не стоит ругаться. Но она говорит, что Грант — хамло.

Тереза отвела меня к дивану.

— Ты говорил с Мэг?

— Да. Джен пошла со мной. Сначала мы говорили с Мэг. Я сказал, что не пускать чернокожих бучей и дрэг-квин в бар неправильно, потому что я сам бы набросился на Грант из-за ее дурацких слов. Джен поддержала меня.

Тереза улыбнулась.

— Ты говорил обо мне?

Я засмеялся.

— В тот момент — нет. Я сказал Мэг: если выгонять всех, на кого может сорваться Грант, бар вообще можно закрывать. Я сказал: есть идея получше — не пускать Грант, когда она напивается.

Тереза кивнула. Я закурил.

— А дальше? — торопила меня она.

Я вздохнул.

— Я сказал, что дело не в том, что я друг Эд. Я сказал Мэг: я не думаю, что ее решение верное. Она сказала, что сама знает, как вести бизнес. Я сказал: это да, но я не буду ходить в расистский бар.

Тереза шлепнула меня по плечу.

— Какой ты молодец!

— Потом пришла Грант и стала извиняться. Сказала, что была не в себе после смерти брата. Сорвалась на окружающих.

Тереза кивала.

— Хорошо.

Я покачал головой.

— Но это еще не все. Она сказала, что ей стыдно за всю эту расистскую ерунду. Грант пожала руку Эд. Тогда Эд сказала, что все хорошо.

Тереза в волнении сжимала мою руку.

— Тебе удалось поговорить с Эд?

Я улыбался.

— Да, мы пошли к ней домой. Я сказал Эдвин, что люблю ее, что она мой друг. Я сказал, что мир меняется быстрее меня и что я хочу меняться вслед за ним. Эд говорила со мной пару часов.

Тереза принялась разминать мне плечи. Это было очень приятно.

— О чем она говорила?

Я постарался вспомнить.

— Много всего. Трудно собрать воедино. Знаешь, мне всегда кажется, что у нас с Эд много общего. Но Эд напомнила о том, что ей приходится тяжелее.

Тереза улыбалась и кивала.

— Что ты сказал?

Я покачал головой.

— Ничего. Я просто старался слушать и понимать. Смотри, что она дала мне.

Я протянул Терезе книгу «Души черного народа» Дюбуа. На развороте значилось: «Моему другу Джесс. Люблю, Эдвин». Над буквой i в своем имени вместо точки Эд нарисовала сердечко.

Когда Тереза взглянула на меня, ее лицо было в слезах. Она обняла меня и целовала без конца.

— О, я тоже тебя очень люблю, Джесс,— шептала она.

***

Мы одновременно услышали шум на улице. Тереза поставила бутылку пива на стол и побежала к выходу. Я схватил наши бутылки на случай, если придется отбить им дно и драться. Мы застыли в ужасе на пороге.

Жюстин стояла на коленях. Коп стоял рядом.

На его ремне висела дубинка. По ее лицу струилась кровь.

Стояла страшная духота. Июль. Некоторые посетители баров пили пиво на улице. Две полицейские машины припарковались у бара. Четыре копа смотрели нам в глаза. «Марш внутрь!» — гаркнул один. Никто не сдвинулся с места.

Коп рядом с Жюстин схватил ее за волосы.

— Вставай,— приказал он. Она споткнулась, пытаясь встать, и снова упала на асфальт.

Тереза сняла туфли со шпильками.

— Отвали от нее,— сказала она копу низким и спокойным голосом.— Оставь ее в покое.

Тереза медленно шла на копа, держа по туфле в каждой руке. Я не мог дышать от волнения. Жоржетта тоже сняла свои высоченные шпильки и взяла их в руки. Она подошла к Терезе. Они обменялись взглядами.

Коп положил ладонь на кобуру. Было понятно, что бучам лучше не влезать.

Я услышал голос Пичес.

— Что тут творится?

Мы переглянулись.

— О-оу,— сказала она.

Голос Терезы был таким низким, что напоминал стон раненого животного.

— Отпусти ее.

Она с Жоржеттой медленно приблизились к месту действия и встали по бокам от Жюстин. Рука Терезы легла на плечи Жюстин. Та взялась за руки Терезы и Жоржетты. Наконец ей удалось встать на ноги. Жюстин покачнулась, Тереза подхватила ее за талию.

Коп расстегнул кобуру.

— Ты гребаная шлюха. Вы гребаные извращенцы,— закричал он всем нам.

Другой коп потянул его к машине.

— Поехали отсюда.

Не торопясь, копы убрались. Я выдохнул.

Тереза и Жоржетта обнимали Жюстин. Она плакала. Я хотел бежать к ним, но Пичес держала меня за плечи.

— Дай им минутку, милый.

Мы окружили их. Тереза упала в мои объятья. Я чувствовал, как она дрожит.

— Ты в порядке? — шепнул я.

Она уткнулась лицом мне в шею.

— Пока непонятно. Скажу через пару минут.

— Я думал, они будут стрелять.

Тереза кивнула.

— Мне было очень страшно, Джесс.

Я улыбался.

— Я горжусь тобой.

Тереза посмотрела на меня.

— Правда? Я боялась, что ты скажешь, что это дурацкая идея.

Я покачал головой.

— Ты смелая.

Она вздохнула:

— Было очень страшно.

Я улыбнулся.

— Один человек сказал мне, что смелость означает проходить через свой страх.

Тереза посмотрела на меня.

— Тебе когда-нибудь бывает страшно, Джесс?

Я остолбенел.

— Смеешься? Да постоянно.

Она кивнула.

— Я надеялась, что ты скажешь так. Но ведь я ни разу не слышала от тебя про твой страх.

— Серьезно? Разве я не говорю, что я чувствую?

Тереза закусила губу и покачала головой.

Я покраснел.

— Мне казалось, что ты в курсе.

Она кивнула.

— Я в курсе. По крайней мере, я часто замечаю, что с тобой происходит.

Но ты не говоришь со мной об этом.

Я вздохнул.

— Мне трудно подобрать слова, милая. Я не знаю, как говорить о чувствах. Я не уверен, что чувствую все так же, как другие.

Пичес нежно подхватила нас с разных сторон и потащила в бар.

— Пошли, ребятки. Надо налить Жоржетте и Терезе, чтобы они расслабились.

Эд приехала минут черед двадцать.

— Вот ведь черт! — ругалась она.— Все пропустила!

Я смеялся.

— И хорошо, что пропустила. Все могло пойти иначе. Момент был очень тонкий.

Джен стукнула меня по плечу.

— Наши фэм показали им сегодня, что с нами лучше не меряться силой.

Как в Гринвич-Виллидж давеча.

Я нахмурился.

— А что в Гринвич-Виллидж?

— Как это что? Стоунволл! — рявкнула Грант. Я посмотрел на Эд и пожал плечами.

Джен ухмыльнулась.

— Копы устроили налет на один бар в Гринвич-Виллидж и нарвались на сопротивление. Дрэг-квин и он-она здорово их потрепали.

Грант засмеялся.

— Говорят, они чуть не спалили бар с копами, закрытыми внутри!

Я вздохнул.

— Жалко, что меня там не было.

— Да! — стукнула Эд кулаком по барной стойке.— Вот и я про этот вечер так говорю.

***

Мои друзья окружили меня, как только я вошел в Аббу. Эд была в таком же волнении, как и я сам.

— Покажи кольцо! — попросила она.

Я оглянулся.

— А Тереза уже пришла?

Эд покачала головой.

— Пока нет. Давай скорее!

Я достал из внутреннего кармана шелковый платок и развернул его.

Золотая полоска сверкнула крошечной бриллиантовой каплей и двумя маленькими рубиновыми брызгами. Все легонько вздохнули. О-о-о!

Эд похлопала меня по плечу.

— Сколько вы уже вместе?

— Почти два года.

Она засмеялась.

— Давно продавец для тебя держал это кольцо?

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Давненько. Все готовы?

Эдвин кивнула.

— Джен и Френки в туалете, прихорашиваются. Белых смокингов не нашли, взяли кремовые. Ничего?

Я улыбался, как начищенный пятак.

— Если они так же хороши, как ты, бояться нечего.

Эд схватила меня за плечо. Я волновался.

— Все помнят, что надо делать?

Эд улыбнулась.

— Я так часто теперь пою «Голубую луну», что Дарлин просила подарить ей на день Святого Валентина право больше никогда не слышать эту песню.

Френки и Джен вернулись из туалета.

— Боги! Вы смотритесь фантастически.

Это была правда. Они заулыбались.

Пичес протолкалась ко мне.

— Смотри! — показала она мне гигантскую картонную луну, выкрашенную в синий. Пичес повернула ее, продемонстрировав, что с обратной стороны луна золоченая.

Я прокомментировал:

— Что-то мне лицо этой Луны очень твое напоминает.

Пичес гордо выпрямилась.

— Имей в виду, детка, Луна — это женщина. Точнее, фэм, недосягаемая небесная фэм.

Я посмотрел на часы.

— Тереза вот-вот появится.

Появились Джен и Мэг, обе выглядели виновато.

Мэг призналась:

— Джен, нам очень жаль…— Что? — у меня свело живот.

Мэг почесала лоб.

— Я поставила граммофон в дальний зал. Джен тренировалась петь ту часть, ну, где надо делать дип-ди-дип. В общем, иголка соскользнула и поцарапала пластинку. Мы думали, что все обойдется.

Я посмотрел на Эд.

— В смысле?

— Эм,— перевела мне Эд.— Похоже, мы остались без музыки.

— Что?! — запаниковал я.— Чтооо??

Джен взяла меня за плечи и развернула.

— Джесс, ну-ка давай, дыши глубже.

Я старался.

— Сегодня день Святого Валентина,— продолжала она.— Это важное событие для любой фэм. У тебя все готово. Бросишь затею из-за дурацкой музыки?

Я надулся.

— Не знаю.

Джен улыбнулась.

— Ты всегда можешь спеть самостоятельно.

— Спеть? Самостоятельно?

Эд закивала.

— Да! А мы будем подпевать «ду-би-ду» на фоне.

— Джен! — возопил я.— Я не пою!

Джен улыбалась.

— Но это же твоя идея. Ты хочешь показать Терезе, как сильно ее любишь. Эдна однажды сказала, что самая смелая вещь, на которую способен буч,— это рискнуть выглядеть глупо. Не уверена, что я справилась бы, но ты сможешь.

Мне было страшно. Джен была права. Я знал, что так и сделаю.

Жюстин поцеловала меня в щеку.

— Пришла Тереза,— шепнула она.

Френки, Джен и Эд заняли позиции у барной стойки. Я спрятался за ними. Мэг присела ко мне.

— Прости, детка.

Я махнул рукой.

— А, забудь. Если я все это переживу, будет уже все равно.

Тишину прорезал голос Джен. Она и правда выучила все дип-ди-дипы и динга-донг-динги вступления к «Голубой луне».

Я выглянул из-за барной стойки. Один взгляд на лицо Терезы — и я набрался храбрости запеть.

«Под голубой луной, стоял совсем один, без мечты в сердце, даже без любви».

Мой голос трещал и подпрыгивал от смущения. Тереза прикусила губу.

На ее глазах дрожали слезы.

«Ду-ба-ду»,— подхватили друзья.

Пичес размахивала картонной луной над моей головой.

Я протянул руку к Терезе.

«Но появилась ты, Тебя узнало сердце».

Мне казалось, что я перевираю слова.

«Я прошептал: люби, И надо мной луна Позолотела…»

Пичес повернула луну золоченой стороной. Все радостно завыли. Пичес сделала реверанс и продолжила махать луной.

Тереза подошла ко мне. Я обнял ее и допевал песню в танце.

«Голубая луна, и я не одинок, в сердце мечта, это моя любовь»

«Ду-ба-ду», припев утих.

Я достал платок из нагрудного кармана и осторожно развернул. Тереза потеряла дар речи, когда увидела кольцо. Я сам чуть не заплакал. Все шло идеально. Я надел кольцо ей на палец. У меня была заготовлена целая речь о том, как Тереза важна для меня, но я ничегошеньки не мог вспомнить.

— Я люблю тебя,— сказал я.— Я люблю тебя чертовски сильно, вот что.

— Ты лучшее, что со мной приключалось,— прошептала Тереза. Она взяла мою левую руку и провела нежно пальцами по шраму на безымянном пальце.— Я хочу, чтобы у тебя тоже было кольцо.

Я покачал головой.

— Мне кажется, лучше не надо. Мне будет страшно. Если копы отберут его, я потеряю над собой контроль.

Тереза дотронулась до своей щеки.

— Милый… если ты начнешь бояться потерять то, что любишь, ты никогда не позволишь себе по-настоящему прочувствовать все это. В твоем кольце будет вся моя любовь. Если кто-то заберет его, все, что они получат, будет металл. Я найду тебе новое кольцо, и вся моя любовь будет в нем. Ты никогда не потеряешь ее. Понимаешь, Джесс?

Я кивнул и уткнулся лицом ей в шею.

— Ду-ба-ду,— пел нам весь бар, и мы покачивались под эту музыку.

Это был самый сладкий момент моей жизни.